Е.А. Лапко

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дневник «Антилопы»

 

АВГУСТ 1942 — январь 1943 г.

 

 

в память о Великой Отечественной войне

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Черкесск — Москва — Черкассы

 

май 1999 года

 


 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

 

 

«Дневник «Антилопы» — это почти документальная повесть о старших классах школы № 11 города Черкесска накануне и в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.

«Дневник «Антилопы» увидел свет благодаря кропотливому и упорному труду его автора, Лапко Евграфа Александровича — признанного предводителя мальчишеской команды добрых и справедливых романтиков-мушкетеров, которые в дни оккупации немецкими войсками города (август 1942-январь 1943 года) создают подпольную организацию для борьбы с врагом. Это была никем не руководимая, стихийно возникшая группа 14-17-летних мальчишек, патриотизм которых был навеян книгами А. Гайдара, Н. Островского и кинофильмом «Чапаев». Плыть «по-чапаевски» — это одной рукой, другая привязывалась к телу, на бурной Кубани такое плавание удавалось не каждому.

При описании событий кое-где автор снизил остроту. Слушание военных сообщений Совинформбюро, их запись, расклеивание рукописных листовок, передача сообщений взрослым могли закончиться гибелью не только мальчишек, но и их родителей. Все обошлось.

«Дневник «Антилопы» адресован детям, внукам, одноклассникам, землякам, друзьям и товарищам. Лапко Е.А. проследил судьбы многих школьников и учителей, их имена и фамилии подлинные, ряд имен и фамилий утеряны.

С 1988 г. Евграф Александрович живет на Украине в городе Черкассы.

 

 

 

С уважением к будущим читателям

 

 

Май 1999 года                                                         Полковник в отставке

 

                                                                                              В.М. Хоменко

 

 


Товарищам по школе № 11 далеких сороковых посвящается

 

 

КОНЕЦ СЛУЖБЫ В ИСТРЕБИТЕЛЬНОМ БАТАЛЬОНЕ

 

В одну из первых ночей августа 42-го года, на рассвете, наш истребительный батальон подняли по тревоге. Одевались и собирались быстро, команда «В ружье» звучала в казарме не впервые, и выполнять ее уже научились.

Сосед по нарам, шнуруя ботинки, громко ворчал: «Надоели эти штуки! Когда же по-настоящему?»

Кто-то успокаивал его: «Не торопи, Иван, фрицев, сами придут по твою двустволку!»

В дверях казармы появились командир батальона, комиссар и незнакомый майор. Замполит прошел на середину и, обращаясь к нам, сказал: «Товарищи! Вчера наши войска вели бои на подступах к Ставрополю. Черкесск объявлен на военном положении. Надо быть готовыми ко всему».

Эту тяжелую весть мы ждали со дня на день. И все-таки она явилась горькой неожиданностью.

Шум и громкие разговоры быстро стихли. Только слышно было, как гремели оружием у пирамиды да чертыхались запоздавшие, цепляясь за нары в узких проходах.

Соседи, перейдя на шепот, принялись обсуждать новость: «Ставрополь — это ведь совсем рядом. Всего сто километров. На машине — полтора часа, и наш Черкесск. Теперь фашисты совсем близко».

Почти развиднелось, когда нас построили поротно, в шеренгу по четыре в узком переулке между зданием казармы и городской электростанцией. Строй обходили комбат с помощником, командиры рот и армейский майор высоченного роста. Его мы видели впервые.

Двигались быстро, на ходу осматривая одежду, снаряжение, оружие — собранные со всего города винтовки, ружья и боеприпасы к ним.

Еще быстрее по рядам бежала новость: «Немцы выбросили десант у горы Сычевой, недалеко от Соленых озер. Дорога, по которой двигались отступающие войска и беженцы, может быть перерезана. Батальон, наверное, бросят туда».

Когда командиры подошли к замыкающей четверке, где законное место занимал и я, майор, глянув на нас, сказал: «А это что за детский сад? На вашем месте, комбат, я бы отправил этих безоружных ребят к их мамам!»

Командир батальона хотел что-то возразить, но, глянув в нашу сторону, согласно кивнул головой и коротко бросил помощнику: «Отправьте всех четверых домой!»

Нас вывели из строя, поставили в стороне, а батальон тем временем повернулся направо; наши товарищи уже выходили на Кавказскую улицу, направляясь к Пятигорской горе.

Что заставило майора подать такой совет — неизвестно. То ли с высоты его двухметрового роста мы казались малышами, то ли на самом деле, невооруженные (нам не досталось даже охотничьих ружей), одетые в домашние рубахи, пиджачки и кепки, наши маленькие фигуры в сером рассвете утра казались совсем детскими, только участь нашей четверки была решена.

Окончательную демобилизацию провел дядя Федя, значившийся в списках батальона старшиной — прихрамывающий, с прокуренными усами, пожилой баталпашинский казак. Он скомандовал оставшемуся войску: «Кругом! В казарму шагом марш!»

А там, на месте, видя, что мы приуныли, поддержали: «Не робей, хлопцы! В пирамиду вам ставить все равно нечего. Постели в охапку и до дому, а понадобитесь — позовем. И на вас немцев хватит! Конца войны ишо не видать».

Что нам оставалось делать? Вышли на улицу — с мешками за спиной и постелями в руках. Попрощались и пошли по домам. Двое на север — они жили где-то за базаром, а мы с приятелем, Андреем Бондаревым, в противоположную сторону, на Покровку. (Так назывался район теперешнего «Комсомольца»).

Мне было невероятно тяжело. Переживал нашу отправку домой как великую трагедию. Я, восьмиклассник-комсомолец, изучал в школе военное дело, знал и умел пользоваться оружием, наконец, мне шел семнадцатый год… И вот так бесславно окончилась моя недолгая военная служба. Особенно стыдно было перед нашими мальчишками, что ушли с батальоном в свой первый, а может быть, последний бой.

Андрей держался крепче и, главное, не унывал, повторяя время от времени: «Не трюхай, Раф, наше дело прлевое! Сказали, что позовут, значит позовут!»

Он ужасно картавил и, встречаясь с буквой «р», выдавливал ее с огромным трудом.

На том и порешили — будем ждать, пока пригласят. Выжидать пришлось долго, целых шесть месяцев. Только после освобождения Черкесска нашими войсками в январе 43-го позвал нас с Андреем полевой военкомат. Но о доме и о наших мамах уже никто не вспоминал. Видно, мы подросли за это время. Попали в разные команды. Я ушел на день позже и больше с Андреем не встречался. Он погиб на Кубани, в бою под станицей Крымской, через несколько месяцев.

Много лет спустя в учительском институте познакомился с Юрием Мельниковым и его друзьями по партизанскому отряду Е. Белоусовым и Н. Ростокиным. Как-то в разговорах и всплыло то августовское утро, когда шли они форсированным маршем к Соленым озерам, в том самом батальонном строю, который молча проводили мы с Андреем у казармы. Но пальнуть по фашистам в тот раз так никому и не пришлось — немецкий десант уничтожил уходившие на восток наши воинские части.

И только позже, когда батальон почти в полном составе ушел в горы, в партизанские отряды, нашим товарищам, наконец, повезло — на Буковой поляне он и встретил врагов настоящим огнем из настоящего оружия.

Город, между тем, просыпался. Нарастало движение отступавших войск и беженцев. Навстречу нам по булыжной мостовой улицы Ленина громыхали тягачи с длинноствольными зенитками, проезжали грузовые автомашины с военным имуществом и снаряжением, двигались артиллерийские упряжки с пушками и зарядными ящиками.

По обочине пылили обозы и полевые кухни, шли пешим строем и ехали на чем только можно уставшие, покрытые густой августовской пылью красноармейцы. Низкие облака этой пыли тянулись бесконечным серым шлейфом, начинаясь далеко на западе за Псыжом и кончаясь где-то на противоположной горе.

Было ясно, что наша армия отступает.

В переулке у колодца шумное умывание. Видимо, собралась после ночлега запоздавшая с подъемом рота. Под веселый скрип колодезного журавля голый до пояса боец богатырского сложения мылся и, громко фыркая, кричал другому, с брезентовым ведром: «Лей, Леха, лей, воды не жалей, обижаться не буду!»

Раскаты здорового хохота неслись вдоль улицы. Солдатская шутка не потерялась в тучах пыли бесконечного отступления. Есть еще русский дух, жива в народе сила, а значит, и вера в нашу победу!

Здесь же, под акациями, стояли два необычного вида грузовика и рядом с ними на посту красноармеец.

Сквозь пыльный брезент, который плотно обтягивал широкие платформы, задранные над кабинами, проглядывались на всю длину рейки.

Смотри, Раф, наверное «Катюши»! — толкнул меня в бок Андрей.

О «Катюшах» уже знали. Это грозное оружие было на устах не только у  военных, но и мы, мальчишки, с надеждой и гордостью говорили: «Катюши»! Вот сделают их на заводах больше, они-то дадут паршивым фашистам жару!»

Смотрели мы на эти странные машины с ребристым наклонным верхом, пытаясь понять — в чем их грозная сила, почему они наводят ужас на немцев? И почему не дали уничтожающие залпы там, на западе, под Ростовом, Краснодаром или Армавиром, когда враги были рядом?

Миновали уже Тургеневскую, и там, где улица Ленинская расширялась в большую площадь, поросшую травой и бурьяном (тут когда-то пашинские казачьи сотни показывали свою удаль перед станичниками), и такой широкой тянулась до самого ремесленного училища, встретились со стадом коров. Оно выходило из бокового переулка.

Будто понимая, что мешают движению, коровы жались к заборам и плетням, но упрямо брели на свои пастбища. Подпасок ловко щелкал кнутом, посвистывая в такт, а высокий худой старик с пышными, закрученными кверху белыми усами и холщовой сумкой через плечо, кричал протяжно: «Го!» Этот звук повторялся трижды. По сигналу хозяйки выпускали буренок из калиток, ласково похлопывая их по спинам.

Казалось все идет своим чередом, и никакой войны, которая вплотную подошла к Черкесску, для них не существует.

Уже показался Покровский базарчик. На месте здания автодорожного техникума стояли два ряда деревянных лавок да несколько ларьков-будочек. Там раньше торговали хлебом и мясом, но все это давно кончилось, и теперь они стояли заколоченными. За стойками уже маячили первые торговки со своим нехитрым товаром — молоком, зеленью и махоркой-самосадом — и первые покупатели.

Против базара, на углу Ставропольской и Ленина (теперь Кочубея), показался дом, в котором мы жили, по тем временам большой. В нем помещалось три семьи.

Еще издали у наших ворот заметили грузовую машину. Из квартиры Марчихиных выносили узлы и чемоданы. Помогали мои друзья — сосед Федя Семенов и мой одноклассник, товарищ по парте, по серьезным учебным делам и шумным школярским проделкам , Виталий Хоменко. «Наверное, эвакуация», — пронеслось в голове.

Клавдия Ивановна Марчихина заведовала отделом партдокументов в обкоме партии. Муж ее, один из первых организаторов советской власти здесь, в станице Баталпашинской, с начала войны был на фронте, а сын — в военном училище г. Орджоникидзе. Недалеко от машины стояли мой отец, мать и вторая соседка по дому.

На крыльцо со стопкой книг и каким-то узлом вышла дочь Клавдии Ивановны — Ольга. В нашем восьмом она была одной из лучших учениц и самой симпатичной девчонкой. Как школьники, мы очень дружили. Ольга часто помогала нам добрыми советами и учебниками. С большим желанием выполняли ее просьбы и мы, если дело касалось мужской работы — молотка, гвоздей, электро- и  радиопроводок, наконец, ведра кубанской воды.

Книжки, что захватила с собой Ольга, видно, были ей дороги. Она бережно передала их женщине, сидящей в кузове.

Мы подошли совсем близко. Федя, бросив большой узел наверх, бежал нам навстречу. За ним поспевал Виталий.

Обнялись, радостно выкрикивая куцые, только нам, мальчишкам, понятные имена: «Раф! Вит! Фэд!» Короткая дружеская встреча состоялась.

Виталий рассказал, что, возвратившись из бесполезной ночной очереди за хлебом (утром объявили, что его сегодня не будет), попал на проводы Ольги.

Было грустно, хотя с другой стороны радовало, что наша подруга вовремя покидает город. Моя мать, увидев нас с постелями, ахнула и громко крикнула: «Ой, Боже мой, да ведь это ж наши? Никак совсем?»

На это Андрей не смущаясь, ответил: «Да мы, тетя, рлестом чуть-чуть не вышли!»

Было ясно для всех, что отпустили нас именно по этой причине. Ольга в тот момент поднималась в кузов и, как мне показалось, бросила в нашу сторону укоризненный взгляд.

Последней из квартиры вышла Клавдия Ивановна. Она заперла входную дверь и отдала ключи моей маме. Поправила очки с тонкими дужками, подошла ко мне и сказала: «Это хорошо, что ты пока вернулся». Посмотрела на нас, мальчишек, и тихо добавила: «Ты, Рафик, старший, не знаю, что и как будет, но уезжаем мы не надолго. Сохраните наши книги, они пригодятся всем вам. Ведите себя достойно».

Затем потрепала поочередно нас по ершистым головам, вытерла набежавшую слезу, обнялась с матушкой и соседкой, протянула руку отцу, предложила закурить. Они часто тянули теперь вместе самосад, рассуждая о войне и других событиях.

Я тоже достал из кармана пачку махорки и, передавая ее Ольгиной матери, не без гордости сказал: «Примите и от меня на дорогу. Это мой последний паек бойца-ополченца».

Она посмотрела на меня, улыбнулась, взяла махорку и грустно поблагодарила.

Отец одобрительно кивнул головой, переступил на протез, опять стал на здоровую ногу и, кажется, впервые посмотрел на меня как на взрослого.

Который раз уже сигналил шофер, скрипела включенная скорость, машина нетерпеливо дергалась. Клавдия Ивановна уже садилась в кабину, и тут Ольга со словами: «Это вам, друзья мои, на память», — протянула мне книжку.

То были наши любимые «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок».

Дверца захлопнулась. Полуторка круто развернулась влево и запылила к центру города. Из кузова нам  махали руками.

Так покидали Черкесск наши соседи, наши близкие знакомые. Что ждало нас, остающихся здесь?

Впрочем, эвакуационный лист отец тоже получил за день до того вместе со своими коллегами, учителями школы № 11, но выехать уже не было никакой возможности.

Пассажирские поезда ходить перестали, об автотранспорте не могло быть и речи. Правда, мы имели свой транспорт — популярную в те времена колесную тачку, однако оставлять дом и двигаться своим ходом на восток не отважились.

Семьи Виталия и Феди тоже оставались на месте. Им никто и не предлагал эвакуироваться, хотя всем было ясно, что фашисты уже рядом.

Еще вчера на семейном совете (я забегал накануне, после дежурства у моста) решили — оставаться. Это же советовали и соседи. Отец сказал тогда: «Будь что будет. Как-нибудь переживем».

Он твердо верил, что здесь, на Кавказе, фрицев обязательно остановят и погонят назад. И после, во времена оккупации, мы не переставали удивляться, а заодно и восхищаться отцовской верой в победу Красной Армии. Именно эта вера в скорое возвращение наших, которую разделяли и родители моих друзей, поддерживали нас, мальчишек, в тяжкую пору фашистского нашествия.

 

***

 

После отъезда Марчихиных стали думать, как быть с их библиотекой, как ее лучше спрятать. Отец предложил сначала посмотреть книги. Мать открыла квартиру; во второй комнате стоял большой книжный шкаф и еще рядом несколько полок.

Книжки в основном политические — Маркс, Энгельс, Ленин. Одинаковыми размерами и синими корешками бросались в глаза тома Большой Советской энциклопедии. Немало было и художественной литературы.

Я вытащил из этого ряда толстый том в зеленом переплете с надписью «ДОМИНО». То были чудесные рассказы Э. Сетона-Томпсона. Ранее мне приходилось читать некоторые из них.

Отец заметил: «Людям стоило бы поучиться у этих умных и добрых животных. Меньше, пожалуй, было бы ныне зверья на земле и не пришлось бы нам спасать сейчас библиотеку от фашистов. А книги, наверное, лучше зарыть в сарае самих хозяев».

Прошли в марчихинский отсек. Справа у входа хранился уголь, около дальней стены лежали остатки дров.

Остановились на том, что удобнее убрать дрова, вырыть неширокую щель вдоль стены, обложить ее подшивками газет, уложить книги, а потом снова завалить дровами и хламом. Дело решили не откладывать и за работу взяться через час-полтора.

 

***

 

Отец ушел, а мы, перед тем как разбежаться завтракать, вчетвером поднялись на нашу «Антилопу».

О ней разговор особый. Это был большой чердак большущего сарая, сколоченного из толстых досок. Он был крепкий, как дом; его бывший хозяин (по рассказам соседей — казачий есаул) после революции сменил родину на Францию, но его имя, откованное пашинскими кузнецами, в вензелях и завитушках, продолжало красоваться над парадным входом — «Н.В. КАЛЮЖНЫЙ — 1911 год».

Говорили старики-станичники, что Николай Васильевич был большой оригинал — огромного роста, косая сажень в плечах, полный Георгиевский кавалер. Напивался обычно каждый день, и в воскресенье тоже, но в праздничные дни нанимал еще и духовой оркестр местной пожарной команды, с которыми маршировал по улицам станицы.

Видимо, тогда же была построена и конюшня для резвых хозяйских скакунов. Но времена переменились, лошадей не стало, а длинное строение разделили на три отсека — по числу жильцов: крайний с юга — нашей соседки Нади, которая жила в пристройке с маленькой дочкой  (муж ее с первых дней ушел на фронт), средний — Марчихиных, а последнее отделение занимала наша семья. Там складывали дрова и уголь, держали всякий хлам, мешавший в квартире. В нашем сарае жила еще и круторогая коза, радуя нас каждый год новым пушистым козленком, а к завтраку и ужину кружкой густого, как сливки, молока.

Был еще и чердак, но он оставался единым и неделимым и принадлежал только нам, мальчишкам.

 

Еще до войны мы обжили и приспособили его для своих игр, подражая в чем-то героям фильма по Гайдару[1] — «Тимур и его команда».

На этой обширной площади, недосягаемой для взрослых, хранили мы свой спортинвентарь — простые самокаты, лыжи и санки, городошные фигуры и палки. Здесь же лежали рыбацкие снасти — удочки, шнурки, сачки.

Там часто проводили свободное от школы и домашних дел время, решали наши нехитрые задачи, читали интересные книжки и, чего греха таить, иногда пробовали покурить, а то и поиграть в самодельные карты.

А главное, это было место, где мы осваивали первые навыки радиолюбительства — учились строить и испытывать простые радиоприемники.

Да и само название «Антилопа» взято нами из популярного романа Ильфа и Петрова, прочитать который любезно предложила нам Ольга еще прошлым летом.

Тогда и родилась у нашего первого командора — ее брата Эдика — мысль назвать обычный чердак как-нибудь романтичнее, а чтобы идею воплотить в жизнь, он тут же приказал нам с Фэдом сделать эту надпись.

Работа велась в присутствии и при непосредственном участии самого инициатора. Над входом в свой сарай, через который проникали на чердак, Эдик углем вывел крупными печатными буквами «АНТИЛОПА», а я, став на Федины плечи, водил солнечным зайчиком от большой линзы по кривым буквам. Сухое дерево быстро обугливалось, и дым валил из-под фокуса увеличительного стекла.

На свет появилось еще более кривое, но уже не стираемое название знаменитого автомобиля, на котором начала пробег веселая компания Остапа Ибрагимовича.

Проходивший по двору отец Эдика недобро глянул в нашу сторону и, решив, что закуриваем, громко сказал: «Курите, подлецы? Ну-ну! Он вас всему научит!»

И, вынося нам окончательный приговор, тихо добавил: «Оно известно — дерьмо к дерьму плывет!»

Видно, папаша ценил шутку, любил юмор, но, к сожалению, сомневался в серьезных способностях сына и его друзей.

Сейчас, через год, мы с грустью смотрели на тронутое временем, потерявшее прежнюю четкость художество. Повеяло теплом и детством, вспомнилось наше дружное чердачное житье, самый смелый и всегда полный энергии и новых выдумок, с короткой жесткой стрижкой, Эдик[2].

Припомнили, как водил он нас на летних каникулах к высоким горам, к быстрым речкам — Кубани и Зеленчукам — на рыбалку, за плотвой, усачами, форелью.

Как весело было зимой всей ребячьей ватагой кататься на коньках и санках, самодельных лыжах, а после сушить намокшую одежду у большого костра в зарослях дерезы. Я был младше Эдика на два года и, конечно, старался во всем ему подражать.

На столько же младше меня были и мои друзья — Виталий с Фэдом.

Неприветливо встретила «Антилопа» в этот раз своих хозяев, по всему чувствовалось, что здесь давно никто не бывал. Мы уселись вокруг стола — старого улья с плоской крышей — на низенькие скамеечки — опрокинутые деревянные формы, в которых когда-то лепился саман, и принялись грустно оглядывать свое жилище.

Стало больше дыр в покрытой дранью крыше, пол заваливал мусор, в нем вдоль досок щели — где в палец, где в целую ладонь. Солнечный луч, с трудом пробивая толщу пыли на маленьком окошке, слабо освещал дальний угол. Там, под сачком, сиротливо стояли, все в заплатах, резиновые сапоги Эдика.

Это бесценное по тем временам наследство заплетал в свои сети большой паук. Фэд, возмутившись, бросил туда рваный ботинок. Паучище исчез, а из угла на нас двинулись клубы чердачной пыли. Настроение и вовсе испортилось.

Андрей поспешил разрядить обстановку: «Закурлим, что ли, хлопцы? Устрлоим паукам дымовую завесу!»

Он поднял с полу кусок газеты, оторвал три длинных полоски для «козьих ножек».

Свернули, засыпали Андреевой махорки, прикурили. Один Вит, как всегда, держался дальше от табачного дыма. И сейчас первым вспомнил о запасном люке, отвернул в сторону лист жести. На чердак вместе со светом хлынул поток свежего воздуха.

Все повернулись туда. В прямоугольном проеме крыши тянулся длинный Псыж. По дороге вдоль аула шли и шли к Черкесску войска.

Уныло провожали мы взглядом спускавшиеся сейчас к мосту тягачи с огромными зенитками и думали об одном: «Отступают наши. Неужели это все?»

Нет, не может быть! Если даже и оккупация, то временная.

Обращаюсь к друзьям: «Через день-другой придут сюда фашисты. Что будем делать, хлопцы-антилопцы? Как дальше жить? Каждый в своей щели или по-прежнему вместе? Может, заколотим «Антилопу» гвоздями и попрощаемся сегодня?»

    Да ты что, Раф! — откликнулся первым Федя. — Можно ли бросать наш дом?

— Ну, жить-то будем по своим домам, а вот собираться вместе, где же еще, кроме «Антилопы»? — сказал Вит.

Мысль о том, что чердак еще может нам пригодиться в черные дни, высказал и Андрюша.

Единодушие меня окрылило: «Другого от вас, друзья, не ожидал! «Антилопа» должна оставаться нашей! Бросить ее — все равно, что добровольно сдать позиции фашистам. Тогда давайте руки! И вспомним девиз мушкетеров: «Один за всех», — начал я. — «И все за одного!» — добавили товарищи, складывая из восьми крепких рук пирамиду.

А я продолжал: «Будем считать, что с этой минуты территория «Антилопы» на военном положении. Для входа введем двойной пароль. Предлагаю стук, он хорошо здесь слышен. Хотя бы вот этот:  «Ти-та-ти». Ответ сверху: «Ти-та». И снова пароль снизу: «Ти-ти-та-ти». Теперь все вместе разучим — костяшками по столу».

Повторили несколько раз. Запомнили, а Виталий перевел на точки и тире — получилось «РАФ».

Вот и отлично, не забудете!

Теперь за дело, жду всех после завтрака.

Два дня трудились мы, сбегая из дому под всякими предлогами. Зато и чердак наш превратился в настоящее подпольное жилье. Оно теперь было с потайными входами, подъемными лестницами, тайниками и даже спальным отсеком.

«Антилопа» стала самым подходящим местом для меня и товарищей на время оккупации. Это было то, что нам необходимо: от посторонних глаз мы скрыты, через щели в крыше и окошки фронтонов отличный обзор на все четыре стороны видны улицы и дороги: на запад — подъезды к мосту, на юг — Техническая улица (ныне Ставропольская), ремесленное училище, школы №№ 7 и 11, а главная улица Ленина просматривалась на восток.

Все как на ладони, да плюс отцовский полевой бинокль приближал окружающую действительность в целых семь крат.

В случае опасности мы могли покинуть наше убежище через люк в крыше или через любой из трех сараев и скрыться незаметно соседскими огородами и садами.

Но тогда мы еще не знали, каким родным домом станет для нас этот чердак, какую помощь окажет он в мрачные дни немецкого нашествия. И только позже оценили этот крохотный островок, территория которого оставалась свободной.

Ни один вражеский солдат не осквернил наше убежище, хотя внизу часто появлялись немцы, румыны, предатели-полицаи и до нас можно было буквально достать рукой, но счастливая случайность каждый раз отводила опасность.

Впрочем, маскировка, сделанная нами, создавала кое-какой оптический обман. Мы попросту закрыли бывшие лазы из сараев наверх старыми досками, которые ничем не отличались от остальных, и это определенно морочило незваных гостей. Солдаты переходили из одного отсека в другой, осматривая содержимое, копались в хламе, задирали головы, отыскивая ход на чердак. Иногда стучали по доскам прикладами и протыкали штыками, но сверху им в глаза сыпался сор и пыль. Видимо, занятие это надоедало, и обследование, к нашей великой радости, заканчивалось. Фашистское зверье уходило дальше.

А «Антилопа» в то время уже была заполнена более серьезными вещами: она стала теперь складом дефицитных частей, деталей, инструментов, собранных нами на предприятиях, снятых с сельхозмашин, тракторов и автомобилей, что по разным причинам были брошены при отступлении. Здесь же нашлось место и для приборов, пособий и книг, которые удалось спасти из библиотек, школ и училищ города.

В самых потаенных местах лежало и многое другое, что предписано было сдать немецким властям. Об этом с первых дней оккупации со стен и заборов напоминали фашистские приказы, в конце которых крупно выделялось слово «РАССТРЕЛ».

Наконец, «Антилопа» стала местом сборов и собраний, радиоголосом родной Москвы, штабом, базой, а часто и жильем нашего крохотного мальчишеского подполья.


ВСТРЕЧА — 85

 

В дверь кабинета техсредств Черчесского медучилища тихонько постучали: «Ти-та-ти, ти-та-, ти-ти-та-ти».

Я улыбнулся. Конечно, Федя! Встречаясь, мы стучим все по-старому. Впрочем, могли быть и мои друзья — преподаватели автодорожного техникума. Они тоже пользуются этим мелодичным звуком, иногда заглядывая ко мне в гости.

— Входи, Фэд, входи, дорогой!

Дверь отворилась, на пороге стоял высокий, сохранивший военную выправку мужчина.

— Это я, Раф, Виталий Максимович Хоменко — полковник в отставке.

Узнал Виталия и я. Тот же голос, те же живые карие глаза, все та же приятная улыбка, и только по-прежнему буйный чуб припорошила седина.

Обнялись и долго молчали, угадывая знакомые с детства черты.

Вспомнилась наша единственная после войны встреча в апреле пятидесятого на станции Невинномысской, случайная и очень короткая. Виталий, кончавший военное училище, будущий лейтенант, направлялся к месту учебы, а я, отвоевавший и отслуживший свое старшина, торопился домой в Черкесск.

Мы успели только обняться, коротко расспросить друг друга про житье-бытье, да еще дали обещание в будущем обязательно писать. Но письма в наш век совсем уж выходят из моды — не раз менялись адреса, пока не затерялись вовсе, разъединив нас на долгие годы. Да и время тогда не шло, а летело, унося лучшую пору жизни — молодость.

Быстро истекли минуты на перроне. Я проводил Виталия в Москву, а часа через три, с чемоданом в руках и вещмешком за плечами, сам входил во двор родного коммунального дома.

На прежнем месте, потемнев и покосившись от злых черкесских ветров, стояло наше убежище. Время не пощадило и надпись над входом, но из остатков букв на серых досках глаз еще мог собрать воедино слово «АНТИЛОПА».

И вот теперь эта встреча, в ноябре 85-го.

Улеглось первое волнение, прекратились попытки обвинить друг друга в молчании. Признали, наконец, что виноваты поровну, что при желании могли бы встретиться и раньше. Сошлись на том, что ныне торопиться больше некуда, остается только поговорить и каждому многое рассказать о себе.

Внимательно слушал Виталия. Как трудно было выбирать ему дорогу в жизни! После десяти классов пошел в железнодорожный техникум. Окончив его, получил специальность машиниста. Какое-то время водил поезда на Азербайджанской Ж Д. В 1948 году был призван в армию солдатом. Послужил в железнодорожных войсках и 1949 году  в Сентябре поступил в военное училище, решив стать кадровым военным. После окончания служил в МВО и ЛВО, и. учебу надо продолжать. Так появилось решение поступить в военную академию зенитно- ракетных войск.

И этот этап был пройден. В 1959 году с отличием закончил академию. Началась серьезная служба в Москве   Была настоящая творческая работа на оборону страны. Так незаметно пришло время идти на отдых. Но трудиться продолжает. Живет с семьей и дочерью в Москве. В ноябре на праздники приехал в Черкесск навестить родителей и в этот раз наконец-то разыскал меня здесь, в медучилище.

Пришел черед моего рассказа. Начал с памятного 43-го, когда в январе, попрощавшись с родным городом, стал красноармейцем. В запасном полку на обращение к строю: «Связисты есть?» — не раздумывая, вышел вперед. Связь — мечта моя! И конечно же, я, школьник-радиолюбитель, не мог не сделать этого шага.

Так был определен в роту связи 123-го полка. Началась нелегкая походная служба. К карабину за спиной добавилась катушка с кабелем и полевым телефонным аппаратом, к новой специальности телефониста-линейщика — солдатские шутки-прибаутки: «Эй, паутинники, проволочники-веревочники!» Чаще подбадривающие, иногда — обидные: «Все крутите-вертите, кишкомотатели!» Бывали и с другой рифмой: «Кто не боится пыли-грязи, служить идите в роту связи!»

Что верно, то верно. Пыль и грязь, часто с примесью огня и металла, шагали рядом по фронтовым дорогам. А мотать, тянуть и исправлять приходилось в основном провода полевых телефонных линий. И весной в кубанских плавнях, и летом, после переброски полка, по песчаным землям Воронежской, Курской и Харьковской областей.

Запомнилась последняя линия. Тянули ее в один батальон уже за Харьковом. Под вечер при переправе через речку Уды попали под бомбежку. Тройка «юнкерсов», пробившись сквозь огонь зениток, один за другим шли в пике на понтонный мост, что заканчивали саперы.

Наше подручное плавсредство — старая рыбачья лодка — от близких разрывов, набежавшей волны и дружного падения на один борт тут же перевернулось. Вынырнули разом рядом с Васей. Голова старшего не показывалась. Вспомнили — у Кучегурова на шее катушка с кабелем, раскручивая ее, он наводил линию с кормы.

Снова окунулись в мутную глубину. С трудом отыскали на дне товарища. Помогли сбросить ремень с грузом, размотали закрутившуюся вокруг ног паутину из кабеля и, наконец, вытолкнули Петю на поверхность.

Поспели вовремя, он начинал уже захлебываться. Вокруг головы на воде кровь. Осмотрели — рассечено левое ухо, видимо осколком. Остальное вроде цело. Не задело и нас. Подбодрили: «Пустяки! Держись, Петя!»

Он и сам к тому времени, хватив воздуху, уже приходил в себя: «Дайте мне телефон, как-нибудь доплыву, тут недалеко. А вам достать со дна все остальное!»

Поднял аппарат на голову, тяжело поплыл.

Нелегко было и нам. На дно тянула мокрая одежда, налитые водой ботинки с обмотками. Туда же тащил карабин за спиной, подсумки с патронами, да две гранаты, да малая саперная лопата на том же поясе.

С трудом держась на поверхности, догнали опрокинутую лодку. Свалили на ее плоское днище все тяжести. Стало совсем легко!

Поплыли вверх по течению, подталкивая этот плот, поравнялись с длинной Петиной фигурой на берегу. Он стоял уже в чалме бинтов, махал нам рукой, кричал: «Стойте! Где-то здесь».

Долго ныряли, обшаривая илистое дно. Наконец, нашли и вытащили обе катушки и телефонный аппарат. В речке оставался еще топорик и Петина каска.

— Да черт с ними! — крикнул он. — Поехали!

Через несколько минут мы уже причаливали к берегу. Купание окончилось, но еще долго лилась вода из нашей одежды, обуви, телефонов.

Закрепили кабель в кустах над рекой, и снова вперед!

Так мокрыми и дотянули линию. Благо кончался август и было еще тепло.

В блиндаже первым подключили хваленый герметизированный, покрытый водостойкой кожей с мешочком влагопоглощающих кристаллов внутри американский аппарат[3]. Телефон после купания упорно молчал. Заменили нашим, фанерным — УНАИ (унифицированный аппарат индукторный). Теперь уже Вася крутанул ручку. И хотя его передернуло по новой цепочке — потные пальцы, мокрое тело, сырая земля окопа, но из штаба полка телефонист тотчас ответил: «Волга! Волга! Я Кубань! Вас не слышу!»

Как ни кричал я в мокрую трубку, все было напрасно.

Видимо, совсем отсырел и раскис наш угольный микрофон, хоть я и пытался его спасти — сушил всю дорогу, размахивая от самого берега, как маятником. Не помогло.

— А что, Вася, кинем ему вместо нашего — американский, металлический!

Сменили, но капсюль оказался больше, выпирал из гнезда. Крышка не закручивалась.

Придерживаю пальцами и снова кричу: «Кубань, я Волга!» Наконец, в трубке хриплый голос командира телефонного взвода: «Слышу отлично! Что там у вас случилось?»

Пришлось коротко доложить обо всех наших приключениях и, конечно, о тесном содружестве аппаратов — нашего и союзников.

Лейтенант Шатура — командир телефонного взвода — похвалил за находчивость, дал указание примотать крышку изолентой и возвращаться в роту.

— Да, узнайте, как там наш Кучегуров?

На прощанье телефонисту в штабе батальона предложили избавиться от электрической тряски — подложить под ноги сухой деревянный ящик из-под патронов, что он и сделал.

Нашего Петю нашли в блиндаже санчасти. При свете коптилки старичок-фельдшер из бывших санитаров, известный всему полку шутник и балагур, почти наш земляк, накладывая новую повязку, громко внушал: «Повезло тебе, парень, такие раны у нас в Первой конной, где служил я у самого Семена Михайловича, называли слабым кровопусканием. По сей методе пользовал и своих станичников-отраднинцев — от расстройства желудка очень помогает!»

Его невыдуманные истории и веселые байки времен Первой конной кружили по всему полку, забавляя нас, безусых красноармейцев. А на расспросы молодежи о самом командарме тучный Петрович неизменно отвечал: «Оно, конэшно, и Ворошилов и Буденный маршала та велики полководци, но вот Жлоба! Ото был командир!»

И начинался очередной рассказ о легендарном комдиве.

 

***

 

Как ни легка была Петина рана, но Петрович не отпустил его с нами, сказал, что отправит с группой раненых бойцов позже.

В роту добрались поздно вечером, но уже посуху, через понтонную переправу. От быстрого бега и здорового тепла молодых тел наша одежда почти высохла. Ждала меня и другая радость — ротный писарь Вася Горемыкин сообщил, что рапорты-просьбы, что писали мы с другом Володей Безгласным, удовлетворены.

Командир роты капитан Лисицкий подписал, а начальник связи полка майор Кириченко утвердил приказ о зачислении нас на курсы радистов. Завтра группа направляется в Харьков.

Этим эпизодом закончилась моя телефонная служба. Впереди маячило заветное радио!

А через два месяца с друзьями, бывшими курсантами, я уже присоединился к своей части, за Днепром, у Пятихаток, начинающим радиотелеграфистом. И хоть служба оставалась все той же — связью, все тем же «нервом армии», с теми же ротами, батальонами и опергруппами, но теперь этот нерв вполне обходился уже без длинного телефонного провода.

Работать пришлось на радиостанциях самых разных марок и конструкций — от переносной РБ до американской V-100-А и тяжелой автомобильной РСБ-Ф. Захватил в строю еще и нашу общую знакомую 6ПК — помнишь, Вит, находку своего братца на берегу Кубани?

Правда, использовать станцию по прямому назначению нам тогда не удалось, зато честно трудились на «Антилопе» ее аккумуляторы, питая накал радиоприемника.

Тут Виталий рассказал, что после освобождения Черкесска он передал эту радиостанцию в одну из воинских частей.

А дальше пришлось участвовать в освобождении Кировоградской, Винницкой, Одесской областей и Молдавии.

В конце марта 44-го вместе с войсками 27-й армии генерала С.Г. Трофименко вышел к реке Прут и наш пограничный полк.

То были первые 85 километров Государственной границы, освобожденной нашими войсками в Великую Отечественную войну.

Из всех переданных радиограмм самой приятной и радостной была, конечно, эта, с берегов Прута. Колонка цифр, расшифрованная в управлении погранвойск 2-го Украинского фронта, читалась примерно так: «Сегодня утром 123-й погранполк вышел на Государственную границу с Румынией, в районе поселка Щириуцы. Организована охрана и оборона моста, переправ и самой границы.

На законное место врыт первый пограничный столб.

Командир 123-го погранполка подполковник Панарин.

26 марта 1944 года».

Где-то левее по границе, в Петрушанах, повезло фронтовому корреспонденту сделать памятный снимок — три воина-пограничника ставят первый от Балтики до Черного моря пограничный столб».

На этих рубежах война для меня и моих однополчан, можно сказать, закончилась. Дальше через Прут пошел всего один батальон нашего полка, а сам полк, переименованный в 19-й погранотряд, начал охрану границы. Служба оказалась далеко не легкой. Это и ликвидация недобитых гитлеровцев, и борьба с нарушителями и бандами всех мастей, и обустройство разрушенной пограничной полосы, и налаживание связи.

В памяти остался такой случай. В старом Баласинештском лесу, который третий день «чистили» наши пограничники, укрылись бандеровцы вместе с неуспевшими отступить немцами. Лес оцепили, кольцо постепенно сжималось. Связь мы держали почти непрерывно со штабом полка, с батальоном и заставами.

Тревожило электропитание нашей РБМ-ки. Запасные аккумуляторы нам только пообещали привезти, а стоявшие в упаковке были на пределе.

На рассвете третьего дня двое молдавских крестьян из соседнего села сообщили командиру, что видели ночью, как группа неизвестных выскользнула из лесу и направилась в сторону границы. Надо было немедленно сообщить об этом на ближайшие заставы.

Капитан, начальник опергруппы, приказал: «Давайте связь с пятой и шестой заставами!»

На мой вызов тотчас ответили. В руке у меня уже был листок из блокнота с пометкой: «Молния. Передавать открытым текстом». Вызвав корреспондента вторично, предложил ему принять радиограмму, перед началом проверил «отдачу» в антенне. Но увы! Индикаторная лампочка не светилась. Видимо, аккумуляторы наши выдохлись. Я на авось отстучал текст. Однако чуда не произошло.

Станция замолчала даже в режиме приема.

Пришлось доложить командиру. Посыпались вопросы: «Как? Почему? Немедленно давайте связь!»

Шумел апрельский лес над головой, еще больше шумел капитан[4], но ничего от этого не менялось. Батареи сели до предела. Мы с нашей немой аппаратурой и напарником здесь были лишними. Оставалось одно  — с врученной радиограммой бежать на ближайшую заставу.

— Эх, если бы сейчас автомобиль! — мелькнуло в голове. Нет, не для быстрой езды. Там ведь аккумулятор на целых шесть вольт! Но наш «газик» с рассветом уехал в штаб полка.

И тут я вспомнил, что недалеко от опушки леса, у поворота дороги на Бричаны, стоит брошенный отступавшими фашистами, завалившийся носом в кювет бронетранспортер.

Захватив обе упаковки, мы с товарищем бросились к трофейной технике. Считанных минут было достаточно, чтобы добраться до батарей. Виктор уже подавал мне кусок полевого телефонного кабеля…

С надеждой и волнением чиркнул я по крайним клеммам — посыпались искры! Сталь плавилась, обжигая мне пальцы, а я кричал от радости: «Спасибо, фашисты-сволочи, за оставленную нам энергию!»

Еще две-три минуты ушли на стыковку источников питания. Сто ампер банок вполне хватило и для работы и даже для зарядки наших двух переносных батарей.

Приемник весело зашипел, молчавшая станция ожила. Связь тут же была восстановлена, молния передана.

Подошел улыбающийся капитан и крепко пожал нам руки. К вечеру того же дня было покончено с бандой в лесу и на границе. Вскоре вернулся «газик» из штаба полка, и первое, что сделал его шофер — вручил нам заряженные аккумуляторы.

А бронетранспортер? Его не бросили. Уж очень он понравился службе автозавода. Машину пригнали в штаб полка через несколько дней. Она оказалась совершенно целехонькой, только в баках не было ни капли горючего.

Мрачные кресты замазали, а на бортах полковой художник Вася Корниец нарисовал большие яркие звезды.

И долго еще вместе с нами служила вражеская техника, помогая в непогоду и распутицу охранять Государственную границу.

За время службы — а она была бесконечно длинной, — передал и принял тысячи радиограмм — простых, срочных, молний. Отремонтировал не один десяток радиостанций, радиоприемников, радиоузлов.

Особых заслуг перед Родиной нет, но те награды, которые имею — ценю. Они напоминают мне, что годы молодости, целиком отданные Отечеству, не пропали зря.

Ну а Виктор Михайлович Правдин[5], мой новый Вит, друг-однополчанин, одно экипажей, тот, с кем мы поднимали тяжелый капот бронетранспортера и служили вместе до конца, живет у себя на родине в городе Буденновске. В отличие от меня, занимался нефтью и газом, снабжал страну этим золотом. Сейчас на пенсии. По молодости встречались часто, с годами реже, зато остались верными телеграфному ключу с микрофоном. Дома у каждого любительская радиостанция, работаем, общаемся и, несмотря на возраст, пользуемся все теми же краткими именами — «Вит» и «Раф» — и остаемся такими же близкими, родными.

Большими праздниками бывают для нас встречи в эфире, за круглым столом ветеранов-радиолюбителей Всесоюзной радио-экспедиции «ПОБЕДА». Там участников Великой Отечественной войны У6ХЕ и У6ЕФ (наши с Виктором позывные) усаживают рядом, как фронтовых товарищей и давних друзей, чтоб могли обняться и крепко пожать друг другу руки.

Но я забежал уже в день сегодняшний, дорогой мой первый Вит, мой старый дружище. А тогда, тридцать пять лет назад, после демобилизации, было очень трудно. Дома осталась только мать-пенсионерка (отец умер в 1946 году). Моего восьмиклассного образования (с длинным восьмилетним перерывом) для серьезной учебы явно не хватало, а мои военные специальности в тогдашнем Черкесске оказались никому не нужными. Впрочем, за две недели ежедневного сидения в мастерской-будочке от артели «Красный металлист», что открыл я на Первомайской, какая-то старушка принесла изъеденный мышами репродуктор «Рекорд». С удовольствием заклеил его черную тарелку конторским клеем, подпаял оторванный конец, проверил в радио-цепочке и, радуясь, рабочим возвратил бабушке. За этот первый и, как оказалось, последний ремонт электрорадио-бытовой техники брать деньги было просто стыдно.

На следующий день сдал председателю ключи и, не заработав ни копейки, ушел.

Только осенью нашлось подходящее место в городском Доме пионеров. Несколько лет трудился там, вел технические кружки и одновременно учился, наверстывая все упущенное и пропущенное. А затем, отдавая дань выбранной профессии, пошел учить других.

В мужской школе № 8, куда направили работать, с радостью встретил бывшее руководство родной одиннадцатой — давно вернувшихся с войны директора Лонгина Леонтьевича Барсукова и завуча Алексея Яковлевича Дмитриева, а в физкабинете нашел немало приборов из тех, что мы вернули школам освобожденного Черкесска.

Особенно приятной была встреча с одним из них, которого не узнать я не мог.

— Сейчас мы, Вит, устроим экскурс в прошлое. Представь небольшую, видавшую виды модель. По всей длине ее бронзового брюха небрежно напаяна заплатка, а важную заводскую деталь заменяет железная пластинка, явно приспособленная детскими руками…

— Стой, стой, Раф! Можешь не продолжать — конечно, вспомнил! Это же модель паровой машины, что подобрали мы с другими приборами у окон десятой школы, на площади. Хорошо помню, как паяли у печурки ее треснувший котел, а вместо сломанного фрицами штока пристроили эту самую дырчатую пластинку, из твоего игрушечного конструктора.

— Вот это память! Стоит добавить, что машину работать мы все равно заставили, хоть и жгли в топке вместо спирта вонючий эрзац-бензин.

— А принес его по нашей просьбе знакомый немецкий солдат — Вилли.

— Да, да, Вилли! Я часто вспоминаю этого ровесника в солдатском мундире из учбата напротив. Он совершенно не был похож на подонков-фашистов и, может, по характеру своему или по молодости, оставался таким же мальчишкой, как мы, добрым парнем и настоящим товарищем. Вспомни, Вит, как радовался он, сидя на корточках вместе с нами у пыхтевшей паром игрушки, как подталкивал крохотный, набиравший обороты маховик, как смешно свистел, подражая паровозу, и, путая родные слова с русскими, громко кричал: «Шнель! Бистро! Нох ейн маль! Работа корошо!»

Остался ли жив этот Вилли? Ему так не хотелось уходить под Сталинград.

 

***

 

Но вернемся к школе. Из полученной в институте специальности «физик-математик» избрал ее первую часть. Учебники физики — уходящего в прошлое Соколова и пришедшего на школьную скамью Перышкина были мне ближе, родней и понятней. Думаю, что и ученики мои от этого только выиграли?

Помимо уроков, которые отнимали большую часть времени, в первый же год организовал физико-технический кружок.

Ребята подобрались добрые, не знавшие ни усталости, ни огорчений. Работали много и увлеченно. Часто поздним вечером таких энтузиастов, как Боря Рощупкин или Петя Смагин, Саня Пономарев или Юра Волошин, уводили домой родители, а меня — собственная жена.

Но зато модели и установки, что мы строили, отличались высоким мастерством и техническим совершенством, а главное — получались всегда действующими.

Они постоянно украшали выставки творчества школьников, олимпиады и конференции.

Самыми интересными в работе были, пожалуй, годы политехнизации школы, когда директором стала молодая, энергичная учительница математики Лариса Харитоновна Сидакова, а мне, как завучу производственного обучения, пришлось проводить в жизнь это важное новшество. Начали со связей и знакомств с предприятиями, заводами, фабриками, даже с воинскими частями.

Появились технические шефы, а с ними в школу пришли станки, оборудование, материалы. Наши возможности теперь выросли: школьники начали учиться труду, настоящему рабочему мастерству и, конечно, помогали производству.

На базовом предприятии — черкесском заводе НВА (низковольтной аппаратуры) — старшеклассники быстро освоили операции по изготовлению простых деталей и сборке выпускаемых тогда несложных кнопок управления и барабанных переключателей.

В работе почти не отставали от взрослых, продукцию производили и на заводе, и в школьных мастерских.

Вскоре у школьников появился свой счет в Госбанке, а с ним — увлекательные поездки и экскурсии, которые с удовольствием совершали учащиеся во время каникул.

Боле серьезным стало творчество моих кружковцев.

Юные техники были пионерами всего нового. Первыми в области радиофицировали школу, а потом и автобусы пассажирского хозяйства города. За десять лет до появления на поверхности Луны земного аппарата демонстрировали его управляемую по радио модель на Земле, а к концу пятидесятых годов построили и открыли первую в области любительскую радиостанцию. С началом ее работы в эфире школьники ликвидировали на карте мира белое пятно — 109-ю, молчавшую до тех пор Карачаево-Черкесскую радиообласть.

В те же годы было сделано и многое другое.

В общем, Вит, подошел я к рубежу, когда имелось все для настоящей работы с молодежью — знания и опыт, возможности и база, интересные замыслы и планы, коллектив учителей и школьников.

Привалило, наконец, и семейное счастье — у нас с женой Волеславой Александровной появилось на свет крохотное, крикливое, а затем и веселое существо — Маша.

Теперь можно было и дальше шагать в ногу с поэтом — творить, выдумывать, пробовать! Делать из любознательных мальчишек таких же влюбленных, как и сам, в технику людей.

Уже и радость иногда улыбалась нам, поднимая изредка на свои розовые крылышки — было приглашение, а затем и интересная поездка на ВДНХ в Москву, где в одном из павильонов детского творчества обещали место для нашей новой модели.

Но однажды та же самая жизнь внесла свои жестокие коррективы. Впрочем, вся нелепость случая вполне объяснялась элементарными законами — друзья, тоже физики, пригласившие меня помочь поставить телеантенну (как раз была пора триумфального шествия телевидения), попросту забыли в тот горячий день про земную силу тяжести на кровле педучилища.

Эта сила, вернее ее составляющая, и сдвинула железную конструкцию, ранее втянутую друзьями на наклонную плоскость крыши.

Этот наклонный мост из двух швеллеров, способный удержать на себе, кроме антенны, еще и целый паровоз при свободном падении, выбрал из куривших внизу пяти голов именно мою.

К счастью, в тот момент с прикуренной папиросой я резко отклонился назад. Смерть ошиблась всего на миллиметр.

Но какой-то из хвостов крестовины успел скользнуть по голове, разрубил шляпу и оставил глубокий след на всю мою жизнь.

Вскоре начались головные боли, приступы, «скорые помощи» и больницы. Приятные ранее спутники жизни — веселый шум и смех, яркий свет и быстрые движения, — превратились в ярых врагов.

Моя бортовая аппаратура — и это тридцать с небольшим лет, — начала давать серьезные перебои.

Трудиться, как прежде я уже не мог. Стал чаще думать о работе более спокойной, чем школа. И как не жаль было с ней расставаться, но в середине 60-х годов все-таки ушел в открывшийся Черкесский политехникум.

Первый же месяц развеял все иллюзии о спокойном труде. Слишком много дела оказалось на новом месте. Начинать надо было с нуля, создавать все сначала. Не было ни физического кабинета, ни физлаборатории.

Вскорости голова моя, и здесь не найдя покоя, совершенно разладилась, сам же я попал на койку в краевую клинику.

Приговор профессора-нейрохирурга был кратким и безапелляционным: «Аневризма сосудов головного мозга. Только операция».

Деваться было некуда. Дал согласие, хотя успел насмотреться, куда после тяжкого долбления черепов уносили соседей по палате.

Начались исследования и подготовка. Уже был назначен день, но тут у профессора неожиданно закончились нужной длины клипсы-зажимы, которыми глубоко под коркой, где-то там в лобно-теменной части, что-то надо было вовремя перекрыть, зашунтировать, пустить по другому каналу.

Задержка совпала с переходом клиники в новое здание. Помогли наши вечные русские нестыковки — старое спешили развалить, а новое еще не успели наладить, потому и пришлось всех ходячих больных отправить по домам.

Со справкой инвалида и обещанием через месяц-два обязательно вернуться, но в общем-то с радостным чувством в душе, покинул я в ту осень Ставрополь.

Дома не забыл напутствие и последний совет профессора — строгий режим, чистый воздух, легкие прогулки.

Трудно было начинать, но спасибо товарищу, поддержал мои усилия. К счастью, с годами это переросло в добрую привычку. И по сегодня, все с тем же Олегом Алексеевичем, в любую погоду, в одно и то же время идем почти теми же тропами в благодать природы.

Недели через две почувствовал себя лучше, бодрее. Появилось желание снова трудиться, за что вскоре я и принялся.

Подходил срок отправляться в клинику, но мне так не хотелось туда. Понемногу стал забывать об инвалидности, врачи тоже не настаивали на возвращении. На том молчаливо и согласились — они себе там, а я здесь.

А работы все прибавлялось. С окончанием строительства нового учебного корпуса пришла необходимость оборудовать новый физический кабинет и новую лабораторию. И хотя опыта и знаний для этого было достаточно, но дело оказалось нелегким. Не хватало оборудования и материалов, в моду входило программированное обучение, да и все остальное хотелось сделать поинтереснее, на уровне технических возможностей того времени.

Эта новая работа захватила меня целиком.

В содружестве с товарищем по профессии Василием Ивановичем Попандопуло, с группой учащихся-энтузиастов за год упорного труда нам удалось построить почти все задуманное.

Ни раньше, ни потом подобной лаборатории не встречал. Об этом говорили и многочисленные отзывы посещавших нас специалистов: «До предела насыщено и компактно, до разумного удобно и эстетично. Здесь есть все необходимое и нет ничего лишнего».

Так оценил наши труды, оставив в книге отзывов эту запись, видный физик Пятигорского педагогического института Д.И. Лабутин.

Учли и сделали все, что облегчает труд передачи знаний, что экономит драгоценное время преподавателя и учащихся, что делает возможность далекое и неясное сделать близким, простым и доступным. В любой момент привлекался на помощь нужный опыт или демонстрация, считанных секунд хватало на то, чтобы перейти к показу необходимых схем, плакатов, различных  эпи-, диа-, кодо-, кинолекций и телевизионных программ.

Также быстро столы учащихся оснащались распредщитками и приборами с подачей всех необходимых для лабораторных работ напряжений. Туда же подводились и магнитофонные линии с наушниками. С их помощью проводились физические диктанты и давались индивидуальные задания.

Наконец, лаборатория с успехом использовалась на уроках химии, математики. Наша система программированного опроса давала возможность выявить знания еще шестнадцати учащихся кроме тех, что отвечали у доски.

Четверти часа хватало на опрос  всей группы с вполне реальными оценками. Впрочем, и «двойку» электронная машина выдавала мягче и деликатнее, без нудного учительского: «Садись — ДВА!» Может, потому ребята старались быстрее уладить конфликт, выучить упущенное и если не в тот же день, то вскорости получить у «РАДУГИ» положительную оценку.

В общем, работа и учеба в новой лаборатории стала новой, интересной и творческой.

Запомнилась одна встреча с группой преподавателей из ГДР, отдыхавших в Домбае, и разговор с женщиной-физиком. После знакомства с лабораторией, ее оснащением и возможностями, отдав должное сделанному, она спросила: «За этот огромный труд вы, наверное, получили крупные деньги?»

Улыбаясь, мы с В.И. отрицательно покачали головами.

— Тогда, может, вас наградили орденами?

Врать не хотелось, поэтому наш ответ снова разочаровал фрау. Пожав плечами, она сказала: «Остается одно: вас просто насильно заставили работать!»

Пришлось рассказать, что все это сделано по самой доброй воле, во внеурочное время, чаще вечером и ночами, с десятком таких, как и мы, тронутых техникой учащихся.

Наконец, фрау-физик произнесла: «Невероятно, неслыханно!»

Но были и другие встречи. Одно руководящее лицо, мужчина, очень удивился, что нажатием кнопки из кафедры поднимается телевизор, причем уже работающий: «Вы подумайте, он даже сам включается!» Видимо, этот элемент всего комплекса был для товарища самым важным.

В конце он не поскупился на похвалу: «Полезное и нужное дело!»

Недавно, как гость «ПОБЕДЫ-40», побывал в техникуме и, конечно, в нашей лаборатории. Многое нашел на своих местах, но обветшалое, пообносившееся, а то и пришедшее в негодность и бездействующее, оно производило неприятное впечатление и, как казалось мне, скорбно глядело на своего создателя.

Стало жаль затраченных когда-то средств, сил, труда и энергии.

Впрочем, по словам Василия Ивановича, кое-что из оставшегося и по сегодня с немалой пользой употребляют в учебном процессе мои друзья преподаватели, ученики, преемники.

До сих пор крышу техникума венчает ажурная мачта с кольцами антенны нашей бывшей коллективной радиостанции. Много времени приходилось уделять (а вернее — отдавать все свободное) радиоспорту.

Нашлись и тут добровольные помощники, учащиеся-радиолюбители. Те самые, кто потом монтировал и создавал с нами лабораторию. Общими усилиями построили необходимую радиоаппаратуру, серьезное антенное хозяйство и открыли в техникуме радиоклуб. Это была вторая коллективка в области, а ее операторы — вторым поколением радиоспортсменов в Карачаево-Черкессии.

Этих уже не удовлетворяло внутрисоюзное общение. Очень скоро они вышли на широкие просторы международных связей.

В маленькой аппаратной на четвертом этаже, куда тянулись провода антенн, всегда было людно. Здесь слушали и держали связь со всеми уголками земного шара. Сюда приходили не только учащиеся техникума и преподаватели, но и многие бывшие радисты армии и флота (в областном центре еще долго не было радиоклуба).

Они быстро привыкали, становились «своими» и с удовольствием совершали увлекательные прогулки по радиотрассам мира, поддерживая на высоте свое былое мастерство и умение.

Принимали участие в самых различных соревнования, полевых днях и ночах, выезжая иногда за десятки километров на горные высоты. Это помогало нам занимать призовые места, получать спортивные разряды. Случалось бывать и чемпионами Ставропольского края.

Часто проводил свободное время за телеграфным ключом наш завуч — Н.И. Еремин, тоже фронтовой радист.

Интересна история одной связи. Уезжая летом 74-го в туристическую поездку по Болгарии, я условился встретиться с ним в эфире, пообещав непременно отыскать такую возможность.

Подходил назначенный день, но в маленькой Албене, где мы  отдыхали, любительской радиостанции не оказалось. Дежурный по гостинице, все знающий молодой парень Асканс, подсказал, что радиоклуб есть в г. Балчик, километрах в двадцати. Он точно указал и координаты — прямо на набережной у причала.

Пришлось оставить манящий пляж и отправиться в Балчик. Там без труда отыскал у самого синего моря маленький домик с антеннами, но, к сожалению, на запертой двери висела записка, которая легко читалась и по-русски: «Я в Бургасе, буду 26-го. Коста».

Как жаль, не повезло! Завтра 25-е, и в полдень я должен слушать позывные Черкесска.

А вдруг он вернется раньше? На той же бумажке добавляю свою просьбу с номером телефона гостиницы. Сам же, удрученный неудачей, возвращаюсь на Золотые пески.

Поздно вечером Асканс весело пригласил меня вниз, к аппарату. Конечно, Коста! Познакомились. Он рассказал о своей, тоже неудачной поездке, — встреча радиолюбителей не состоялась.

— Зато повезло вам! — сказал он. — Завтра утром, в десять, жду по Москве. Да, не забудьте, пожалуйста, свой паспорт!

Мы тепло простились. Вот что такое телефон! Радостный, поднимаюсь в номер, вспоминая фронтовую аксиому командира радиовзвода лейтенанта Михно: «Без надежной телефонной связи — часто молчит и радио!»

Но завтра заговорит!

На следующее утро мы встретились с начальником коллективки — Костой Казаровым, радиолюбителем с большим опытом и стажем, с такой же большой и доброй душой.

Обменялись визитными карточками своих станций, много говорили о встречах с друзьями по эфиру, об общих заботах и проблемах.

Наконец, Коста вспомнил о цели моего визита: «Работать можно и отсюда, с берега, но лучше и уверенней связь будет с выносной радиостанции, которую мы используем в соревнованиях. Она у нас вон там, на пригорочке!» И показал на вершину отвесного обрыва над морем, высотой в треть нашего Машука. Там виднелось какое-то мизерное сооружение и мачты антенны.

Я отчаянно покрутил головой, но Коста поспешил успокоить: «Нет, нет! Здесь по скалам никто не ходит. Мы поднимемся с другой стороны, от моего дома. Там горка не такой крутой!»

Времени до связи оставалось около часа, и мы направились на окраину небольшого Балчика, к дому Казаровых.

Коста познакомил меня со своей семьей, с сыном Гарри — бойким, вихрастым подростком, как и отец, — радиолюбителем.

Скоро будет разрешение на работу в эфире и для Гарри, тогда они вместе побьют все рекорды.

Похвастался своей дочерью и я. Рассказал, что Маша уже знает телеграф, часто сидит с наушниками рядом со мной и ведет наблюдения. Она младше Гарри, успела закончить только третий класс, но тоже обещает стать радиолюбителем.

— Вот и отлично! Пусть встречаются друзьями в эфире и наши дети, — сказал Коста.

Лет через пять они действительно встретились на любительском диапазоне и порадовали отцов доброй телеграфной связью.

Потом Коста показал свою радиорубку — небольшую светелку на втором этаже, с хорошей современной аппаратурой и антеннами, чему я очень позавидовал.

Он включил энергию на пригорок, и мы, не задерживаясь, двинулись по тропинке вдоль столбов электролинии — покорять вершину.

Карабкались долго. Вот, наконец, и плоская верхушка — маленький, поросший травой пятачок, диаметром не более двадцати шагов.

На его середине легкая крохотная будочка из досок, фанеры и рваного толя на крыше. Вместо замка в дверной петле торчал большой гвоздь.

С удивлением посмотрел я на этот запор. Коста понял и ответил: «Здесь никто ничего не трогает, а дверь не запираю, чтобы пастухи могли пересидеть непогоду под крышей».

Представил такое сооружение с аппаратурой над кручей нашей Кубани. Сколько оно могло бы простоять, даже с самым крепким замком?

Вслух же продолжил: «А если этим воспользуется кто-то другой?»

— Да, но он сначала должен подняться ко мне на второй этаж и включить электричество. Передатчик на одном свежем воздухе не работает. Кстати, мы совершенно забыли о вашем паспорте, Евграф!

Не напомнил о нем и я. Пришлось показать и извиниться. Но Коста сказал: Не обижайтесь, я вам верю, это для формальности».

И, прежде чем включить приемопередатчик, вставил в гнезда передней панели добытый из кармана кварц.

Я заметил: «Оказывается, все не так просто!»

— Да, кроме свежего воздуха и электричества, для работы передатчика нужен еще и опорный кварц! Как видите, его я всегда приношу с собой.

Так на первый взгляд открытый для всех доступ к ключу и микрофону наглухо закрывался отсутствием тоненькой хрупкой пластинки.

Настроились в диапазоне шумных сорока метров. Коста успел провести пробную связь со знакомым радиолюбителем.

Ровно в двенадцать в телефонах услышали четкий, словно запись о нарушениях в классном журнале, радиопочерк Николая Ивановича: «ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ! В БОЛГАРИИ. ЗДЕСЬ УК6ЕАЦ. ПРИЕМ».

Меня от радости начало трясти. Коста провел обычную связь. В конце сеанса мы услышали: «На ваших Золотых песках сейчас мой товарищ».

— Его имя? — спросил Коста.

— Евграф, — последовал ответ.

— Он здесь, рядом.

Теперь задергался ключ в Черкесске. Коста уступил мне место у аппарата. Мы тепло встретились и над волнами широкого Черного моря крепко пожали друг другу руки.

Пожалуй, этот момент и был апогеем связи, дальше пошло обычное — слышимость, аппаратура, погода, поклоны родным и друзьям.

Приятную встречу закончили любительским «73!» (наилучшие пожелания!)

Я от души поблагодарил приветливого хозяина за помощь и сделал на память несколько снимков.

Не менее радовался удачной встрече и сам Коста. Таков уж характер отношений между радиолюбителями — дружба, взаимопомощь, общие радости и неудачи.

Потом он тем же гвоздем заложил фанерную кибитку, подвел меня к краю площадки и стал знакомить с городом и окрестностями.

Вид с высоты был чарующим. Далеко внизу ласково плескалось море. Правый берег бухты круто заворачивал к югу, где на горизонте белели высокие здания курортных гостиниц нашей Албены.

Самое уютное место залива украшал небольшой островерхий замок с примыкающим к нему ботаническим садом. Это бывшая летняя резиденция королевы Румынии, объяснял Коста. Здесь, на болгарской земле, ее величество изволили отдыхать от тяжких трудов, которыми утруждало себя на родине. Теперь там дом отдыха рабочих людей Болгарии.

В это время на юго-востоке мы увидели целую флотилию маленьких разноцветных парусов.

— Это яхты из Бургасского морского клуба, — сказал Коста, — У них сегодня тренировочный заплыв с небольшим отдыхом у нас в Балчике. Если хотите, моя друзья доставят вас на обратном пути прямо на Албенский пляж.

Более удачного финала своей поездки я не ожидал.

Мы быстро спустились вниз. Побывали на базаре с явно восточным колоритом. Правда, он уступал по масштабам знаменитому Галацкому, что приходилось мне видеть лет тридцать назад в Румынии, но был таким же шумным, многоликим и красочным.

Там, в лавке сувениров, Коста купил на память о встрече три пепельницы — расписные болгарские опанки, величиной с ладошку, с узкими перепонками и высоко загнутыми носами. Сначала, правда, он узнал — курит ли Николай Иванович?

— Да, мы еще курили с ним в то доброе время!

Тут же, у прилавка, я заказал художнику-граверу надписи с названием наших стран, городов и позывных радиостанций, с датой сегодняшней связи. Ловкие руки старика-мастера в несколько минут оставили на блестящей керамике памятные серебристые знаки.

Час спустя мы дружески прощались с капитаном команды яхтсменов, приземистым и широким в плечах, с ровным шоколадным загаром, Николой.

Растроганный удивительной, ни с чем не сравнимой морской прогулкой под легким парусом, с крутыми виражами, разворотами и кренами, я тепло поблагодарил его за доставленное удовольствие, за возвращение на песчаную твердь Албены.

На пляже меня встретили разомлевшие от жары и купания земляки. Конечно, рассказал о приятной связи, передал всем добрые пожелания и самые свежие приветы с родины.

Сосед по комнате Артемыч, практичный пожилой армянин, спросил про черкесские новости. Услышав в ответ только сводку погоды, серьезно сказал: «Хоть бы узнал, почем сейчас дома кило молодой картошки?»

Пришлось объяснить, что у радиолюбителей такие вольные темы в разговорах не затрагиваются.

Артемыч недовольно поглядел на меня и заключил: «Тогда кому нужен ваш такой куцый связ?»

Действительно, кому еще, кроме радиолюбителей?

Кстати, я не остался в долгу перед болгарскими радиодрузьями. Через восемь лет такую же большую радость — поработать с родным городом — доставил Косте, правда другому — инженеру из Пловдива, который вместе с товарищами знакомился с электропромышленностью нашей области.

С этими двумя Костами до сих пор остаемся добрыми знакомыми и радостно встречаемся на радиоволнах.

Недавно, работая из дому, спросил: «Как там памятный сувенир?»

 

— Дымит! — ответил Коста, снабдив глагол  длинным восклицательным знаком.

Сказать то же о наших с Николаем Ивановичем пепельницах, к сожалению, не мог. Они давно уже без окурков, а сам Еремин при встречах отшучивается: «Отпрыгался наш Буланчик!»

Этой горькой кавалерийской шуткой лет семь назад и мне пришлось закончить трудовой путь физика. Здоровье мое резко ухудшилось. Видно, непосильной стала нагрузка, что нес я по собственной воле, не считаясь с врачебными справками об ограниченной трудоспособности.

Болезнь все чаще напоминала о себе. Уже не помогали ни прогулки, ни помощь щедрой природы. В конце очередной сверхтяжелой недели, под новый 1977 год, очнулся в городской больнице.

Много хлопот на этот раз доставил медикам. Бывали дни и ночи, когда, по рассказам близких, шансов на возвращение к жизни не оставалось вовсе.

Но спасибо упрямым врачам[6] за совершенное чудо! На пятые сутки голова моя уже справлялась с элементарными вопросами, я уже узнавал родных и мог назвать себя, а еще через месяц выписали почти человеком.

Меня снова нашла инвалидность. О преподавательской работе не могло быть и речи. Пришлось навсегда расстаться с просвещением, которому отдано двадцать пять лет. Прощайте, друзья и техникум, физлаборатория и коллективная радиостанция. Я чувствовал себя здесь уже лишним.

Было тяжело, а главное — обидно сознавать свою полную бесполезность и абсолютную ненужность людям. Продлись такое безделье несколько месяцев, выжить наверняка бы не смог.

На этот раз выручили добрые знакомые из оборонного общества, а может быть, наоборот — помог им я.

Организации ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации, флоту), только что переселившегося в новое большое здание дома обороны, должны были его чем-то заполнять. Там пустовало несколько комнат, так необходимых областному радиоклубу. Туда и пригласили меня товарищи, а поддержала и призвала  все та же старая любовь к радио и фронтовая профессия. Тут и отдал я любимому делу последние семь лет труда.

Хоть силы и здоровье были совсем не те, что раньше, но, опираясь на всемогущие любительские массы, быстро сделали все необходимое для настоящей работы областного коллективного радиоцентра, а хлынувшая к нам молодежь теперь могла учиться радиоделу, большому спортивному мастерству и получила, наконец, свой собственный радиоклуб.

Карачаево-Черкессия перестала быть редким гостем в эфире, ее позывные слышала вся планета, а их владельцы, участвуя в самых различных соревнованиях и тестах, получали разряды и высокие спортивные звания.

Число радиолюбителей в городе и области выросло в добрую сотню всегда готовых стать в армейский строй связистов. То были весьма крутые, но чаще деликатные и общительные в любительском эфире ребята, очень хваткие и самые радтоактивные! Вот их имена: Николай Шапошников и Виктор Медведев, Анатолий Трухан и Владимир Резвый, Сергей Ещенко и Владимир Петров, Дмитрий Гусев и Сергей Яковлев, Борис Рощупкин и Геннадий Цеслик, Валерий Ташханов и Алексей Перваков, Генрих Каменев и Леонид Филоненко, Тимур Тлишев и Станислав Кравцов, Владимир Ульянов и Юрий Кириченко, Михаил Храмцов и Володя Барданосов, Геннадий Черноусов и Миша Ниров, Владимир Долбыш и Николай Буланкин, Валерий Бирюков и Егор Кислов, Александр Большаков и Илья Петрович Балахов…и т.д. Венчали список – Николай Безродный и Владимир Дудников («Коля–Модулятор и Володя–Казачок»! Эти незлобные имена им дали за малый рост и сверхвысокую подвижность). В конце 70-х годов, пришло на смену и юное племя–получили свои позывные и работали на УК6ЕАА–Сергей Николаенко, Юра Мостовой, Маша Лапко, Игорь Рощупкин и многие другие из Дома пионеров, где радиокружки вел В.И. Воронин. Помогали мололдежи осваивать любительские диапазоны и наши земляки – ветераны Великой Отечественной – Виктор Зосимович Дранишников и Петр Николаевич Мизяков. Всем им великая благодарность за добрый радиотруд на Земле и мои, еще крепкие, фронтовые, (образца 1943 года)–73! А тем, кто ушел безвременно в мир иной – наш общий низкий поклон и вечная память.

Всеобщую популярность завоевали проводимые ежегодно недели активности радиолюбителей КЧАО.

Посвящали мы их легендарной обороне Кавказа. В это время с максимальной нагрузкой работали все наши радиостанции, а на месте боев к главным перевалам Кавказского хребта, вместе с комсомольцами и молодежью, отправлялись и наши радиоэкспедиции. Оттуда, с высот Клухорского, Марухского и Санчарского перевалов, где в грозных 42-43-м насмерть стояли советские воины, теперь летели спецпозывные, призывая потомков почтить память павших в боях. За этими позывными следили и охотились радиолюбители всего мира.

Оценили наш диплом — «Памяти защитников перевалов Кавказа» — и на Родине. Он, посвященный героям Великой Отечественной войны, появился одним из первых в стране. За пять лет его получили более пяти тысяч радиоспортсменов СССР.

Две копии дипломов, отправленных первым претендентам-радиолюбителям — участникам обороны Кавказа — вместе с их теплыми письмами благодарности, переданы мной Музею-памятнику, где они экспонируются сейчас как зримая связь времен и поколений.

Все мои ученики давно уже взрослые люди. Большинство из них, чему я безмерно рад, связали судьбу с техникой. Работают у нас в области и далеко за ее пределами, в разных краях нашей страны. Есть кандидаты и, кажется, доктора наук, преподаватели вузов, техникумов, училищ и школ, есть офицеры и радиоспециалисты армии и флота, инженеры, техники, просто рабочие-мастера. И конечно же, многие из них навсегда остались радиолюбителями.

На этом, дорогой мой Вит, можно бы поставить точку. Все остальное малоинтересно. Совсем недавно отыскал меня законный пенсионный возраст, напомнив, что есть предел и в нашем рабочем диапазоне. Пришлось смириться и уйти, как говорят, на заслуженный отдых. Но, как видишь, отдыха опять не получилось. Бездельничать все равно не смог. Наверное, труд человеческий кончается только с самим человеком. Доволен, что здесь, в окружении близкой и знакомой мне техники и нового медицинского коллектива, еще могут приносить людям пользу.

Жена в этом году тоже уходит на пенсию. Наша Маша, студентка МЭИ, через год кончает институт по специальности «Радиофизика и электроника». Конечно, рад, что профессия дочери все же созвучна с делами отца, а главное, близка к тем же электромагнитным волнам.

Потом была встреча с Фэдом. Ее начало обыграли нашим давним паролем. В техотдел стройбанка, которым руководит наш друг, пришли уже к концу рабочего дня. Вначале постучал и вошел я, а когда мы пожимали друг другу руки, стук вновь повторился: «Ты подумай, — удивился Федор Яковлевич, — кто-то разучил наш пароль!» В это время открылась дверь и вошел Виталий.

Два здоровенных седовласых дяди несколько секунд вглядывались в лица, а после заключили друг друга в крепкие объятия.

Так, через сорок лет и три года, встретились наконец трое друзей из далекой юности, трое мальчишек с «Антилопы».

Несколько минут молчали, почтив память еще троих наших товарищей, с которыми никому из нас больше не пришлось увидеться — Эдуарда Марчихина, Николая Григорова, Андрея Бондарева. Они погибли в боях за Родину.

После долго-долго говорили и вспоминали былое, делились новостями, которые давно успели состариться, ведь прошло столько времени. У каждого ушла почти вся жизнь.

Но не старела в разговоре одна тема — наша молодость! В памяти прочно остались и жаркое лето, и теплая осень, а особенно — лютая зима далекого 42-го. Тут друзья совершенно преобразились. Я видел в них прежних задорных мальчишек — Вита и Фэда и сам становился таким же прежним юным комсомольцем.

Рассказы стали реальными, разговоры интересными, картины прошлого виделись в ярких цветах шумевшей когда-то молодости.

К каждому эпизоду, факту, имени, что вспоминал один: «А вы помните?..» — сейчас же присоединялись остальные. События сорокалетней давности обрастали новыми деталями, подробностями, и вставали из прошлого, как живые, черные дни оккупации.

И мне вдруг стало очень жаль вспыхивающих, как искры, и тут же гаснущих воспоминаний. Было обидно, что ожившие наши давние дела мы снова предадим забвению.

И я вслух подумал: «Простят ли нам погибшие товарищи, да и сегодняшняя молодежь, если мы не оставим хоть что-нибудь из наших невыдуманных воспоминаний? Может, стоит сделать и другое — разыскать и собрать, пока не поздно, имена, фотографии , документы участников Великой Отечественной войны, что учились с нами в родной одиннадцатой, и передать все это школе на вечное хранение? Пусть нынешние и грядущие ее ученики узнают и будут помнить о мальчишках далеких сороковых, что ушли защищать Родину.»

— А ты ведь, Раф, кажется, вел тогда какие-то записки, может, что-то из них сохранилось? — спросил Виталий.

— К сожалению, нет. Растрепанная ученическая тетрадь с громким названием «ЖУРНАЛ АНТИЛОПЫ», куда я вносил короткие заметки о днях и событиях, погибла вместе с черновиками листовок и сводками информбюро.

Пришлось напомнить друзьям о морозной январской ночи, когда подул с востока свежий ветер, который вскорости превратился в двухнедельную бурю, и на чердак к нам через сотни щелей полетел снег, и пришел собачий холод.

Как назло, в керосинке догорали последние капли эрзац-бензина и кончался запас энергии батарей. В довершение ко всем бедам, к нам наверх в ту ночь чудом не добрались немцы, разыскивая сено. После их непонятного и быстрого ухода ушли и мы, подчиняясь слезной просьбе матери, стоявшей внизу. Покидая «Антилопу», собрали впопыхах все бумажки с тетрадями и выбросили в яму уборной. А через день, когда я вспомнил о журнале, было уже поздно.

Нескоро, уже после возвращения из армии, на чердаке в одной из щелей чудом обнаружил уцелевший листок, исписанный красным карандашом, моей рукою. То был черновик «Воззвания к жителям Черкесска», со страстными, полудетскими, но патриотическими призывами и множеством школярских ошибок. В конце, радом с датой «2-го января 1943 года», стояло — «Штаб «Антилопы». Это единственный документ из «нашего архива». Придется, друзья, опираться только на память.

Идею написать воспоминания товарищи поддержали. Хотя не обошлось без сомнений: «А сможем ли? А стоит ли?»

Вопрос с умением решился просто — как получится! В крайнем случае, записки останутся  нашим детям. А вот что касается последнего, тут разговор был серьезней. Пришлось многое взвесить, кое о чем поспорить, но большая часть доводов, конечно, оказалась — «за». Аргументы «против» решили в расчет не принимать; если же кто упрекнет и укажет на это малое, заранее извинимся и скажем: «Что ж, мы сделали, что могли».

За три оставшиеся дня до отъезда Виталия, бросив все земные дела, занялись всерьез нашим прошлым. Вначале на бумагу ложились крупные и значимые факты. Позже, общими усилиями, дополнили все это деталями и подробностями.

К концу работы имели уже достаточную схему расположенных по месяцам, неделям и даже дням давно канувших в Лету эпизодов и событий.

А еще через несколько месяцев одному я уже отдал, а другому отослал первый вариант записок.

Почитали, одобрили, многое дополнили, кое-что попросили изменить или описать подробней. Кажется, справился и с этим. Так появился через десятки лет вновь написанный «Дневник «Антилопы».

 

ДНЕВНИК «АНТИЛОПЫ»

 

7-е августа 1942 г.

Из сводок Совинформбюро (ежедневно ходим к новой почте — еще работает фанерный радиорупор) вести неутешительные. Немцы давно форсировали Дон и через Сальские степи устремились к Сталинграду. Там идут упорные бои.

Ничего хорошего и на юге. Позавчера наши оставили Ворошиловск (Ставрополь). Фронт все ближе и ближе. По слухам, уже под Невинномысском. Войска продолжают отступать: непрерывным потоком идут они по мосту через Кубань, а после растекаются вдоль основного русла реки и ее многочисленных рукавов.

Завидев воду и зеленый кустарник, красноармейцы спасаются от жары, делают привалы. Многие успевают за эти короткие минуты смыть накопившуюся грязь, побриться, надеть чистую пару белья. Вчера под вечер наблюдали эту картину с плотины водяной мельницы, рядом с которой живет Виталий.

Как ни трудно, но продолжаем работать на «Антилопе». Иногда вдвоем с Фэдом, но часто приходят и помогают Вит с Андреем. Подремонтировали крышу, оставив там несколько смотровых щелей, которые задвигаем дранками. Через одну из них можно дотянуться до листа жести, что прикрывает прохудившийся западный скат. Под ним получился надежный тайник. Подправили пол и в каждом из сараев устроили выход с подъемными досками, лестницами, задвижками. Открываем только на условный сигнал. Чердак привели в порядок — стало чисто и уютно. Убежище получилось отличное.

Ключи от марчихинского сарая у меня в кармане — теперь мы с хлопцами здесь полные хозяева.

С библиотекой К.И. закончили только сегодня. Много земли пришлось вынести на огороды — больше на Фэдов, было очень удобно высыпать ее прямо через запасной ход на грядки, чтоб меньше видели соседи. Книги, кажется, упрятали хорошо.

Днем 7-го мама Виталия, возвратясь с рынка, рассказала, что на железнодорожной станции продают кукурузную патоку и люди берут ее ведрами. Сахару-то в городе нет давным-давно. С этой новостью и с пустым ведром зашел Виталий прихватить и нас с Фэдом, но Фэда не оказалось дома, и мы отправились вдвоем.

Железнодорожная станция — в противоположной стороне города. Где шагом, где трусцою, но через полчаса мы были там. Действительно, чуть в стороне от вокзала на путях стояли три цистерны, огороженные щитами для снегозадержания. Людей было не просто много, а очень много: очередь два-три человека в ряд, извивалась, и кто за кем, понять было трудно. Поднявшись на уложенные в штабель щиты, увидели, что за изгородь пропускают по несколько человек с ведрами. Около крана цистерны стоял мужик в брезентовом фартуке и подставлял под тягучую, медленно текущую струю ведра. Когда они наполнялись, говорил женщине-напарнице, сколько платить, и та, взяв деньги, совала их в мешок, который прижимала к груди.

Мы тоже заняли очередь и стали терпеливо ждать. Часа через два патока стала кончаться. Наконец, из крана потекла лишь тонкая обрывающаяся струйка. Стоявшие в очереди зароптали: «Хватить цедить! Давай другую цистерну!»

Продавцы согласились. Опустевшую бочку дружными усилиями тронули с места, и она тихонько покатилась за ограждение из щитов, остановившись метрах в тридцати. Несколько женщин отделились от очереди и бросились ее догонять. Из открытого крана еще текла патока.

Одно время отец Виталия работал на железной дороге, и Вит, бывая там, часто видел, как сливают из цистерн мазут и другие жидкости. Он знал, что всегда на дне остается то, что в них перевозят.

«Попробуем добыть патоку сверху», — поделился он мыслями, и мы оставили бесконечную очередь. Подошли. Виталий ловко вскарабкался по железной лестнице и заглянул в открытый люк. На дне блестела тусклая полоска патоки, а к ней спускалась узкая лесенка. Вит опустился и зачерпнул — набралось почти полведра. Черпая, наполнили мы свои ведра и даже оделили еще одного паренька с девочкой, которые пристали к нам по дороге. Дальше оставаться у бочки было нечего. Весь липкий, в пятнах патоки, появился Вит из люка. Мы постарались быстрее уйти в сторону. По лестнице поднимались на наше место несколько женщин и мальчуганов. Пробиваться за перегородку, чтоб уплатить деньги за продукт, которым уже не торговали, посчитали лишним.

Обмылись у водозаборной колонки. Виту пришлось снять с себя почти все. Тут же постирали и выжали его рубашку и брюки. К вечеру, уставшие, добрались домой. Чай с душистой патокой был необычайно вкусным.

8-е августа.

Немцы все ближе. По слухам в Невинке и даже на Мин-Водах, но войска продолжают двигаться туда, на восток.

Часов в десять утра, не сговариваясь, встретились на «Антилопе». Легко перешагнув через колодезь на меже, длинноногий Федя, чуть позже поднялся на чердак Вит. По дороге сюда он сделал небольшой крюк вдоль малой протоки к мосту, его кажется, готовятся взорвать. К опорам привязали ящики с взрывчаткой, привезли несколько бочек керосина и огромный воз соломы. Осталось только поджечь - мост-то деревянный. Но еще идут войска, группы беженцев, гурты скота, кое какая колхозная техника. Хотя поток все меньше и меньше.

Решили сходить к центру. Может быть, послушаем сводку. В городе картина мятежная. С грустью смотрели как, поднимая пыль, проходят нестройными колоннами измученные переходом молодые ребята и старички с усами. Безрадостно шагают рядом с бричками девушки-санитарки, подбадривая сидящих и лежащих там раненых.

В тени на улицах и площадях, остановившихся на отдых, поджидают их воинские обозы и полевые кухни, чтобы накормить людей, выдать продукты на дорогу.

Красная Армия оставляет город. Вслед за редеющим потоком уходящих надвигается и полная неизвестность. Тревога усиливалась еще и тем, что город стали покидать гражданские организации и учреждения.

Мы молча проходили мимо пустых, уже не работающих столовых и поликлиник, магазинов, артелей. Оказалась закрытой даже громкая «Пятилетка» -  мастерская, где с утра до вечера стучали молотками сапожники.

Сегодня утром не призывал на смену рабочих низкий гудок завода «Молот». Дымила только хлебопекарня, и в центре города еще выдавали по карточкам хлеб.

Вышли на знаменитый «Пятачок» — там до войны гуляла молодежь по уложенному вокруг городского сквера асфальту. Показалось, наконец, и красивое здание почты, выходящее полуовалом на площадь. Но радио сегодня молчит! Хотя два больших фанерных рупора, обращенных в разные стороны еще висят высоко над входом.

Наверное, покидают город и связисты. На проводах и деревьях серпантин бумажных телеграфных лент. Катушки, что выбрасывают из окон новой почты, подхватывает детвора и тут же разматывает по улицам. Подобрали несколько катушек и мы.

Вдруг меня окликнули сверху. Из окна второго этажа машет рукой наш товарищ, радиолюбитель, Паша Кононенко, и кричит: «Идите все сюда!»

Не удивились. Паша всегда был ближе к почте. Он чуть старше нас, и конечно опытнее. Помогал нам не только строить приемники, но часто добывал редкие детали, даже лампы и батареи. Определил нас и в работе – сначала лета успел подежурить на радиотрансляционном узле ближайшего района.

Поднялись. В коридоре встретил нас бывший руководитель кружка при радиокомитете, начальник секции по радиолюбительству Черкашин.

- Вы, вовремя появились, ребята!» -  и повел в небольшую узкую комнату, видимо склад. К окну, что выходило на Первомайскую тянулись полки в два яруса. На них бытовая аппаратура. То были радиоприемники, что сдали жители города и область по приказу Совнаркома еще в июле прошлого года. Их стояло много, наверное, более полусотни. Заполнены были все полки, кое-что уместилось даже на полу. Такой массы аппаратов самых разных марок и конструкций, вместе мы еще не видели.

На нас смотрело все, чем был богат уже радиомир, начиная от старых классических «Детектора» с «Радиолиной» в черных ящиках с большими лимбами, и хорошо знакомые нам «открытые» с «закрытыми» - БЧК и БЧЗ, более новые Би-234 и СИ-225 и уж совсем немного было современных суперов, не более десяти.

В переходе с молотком в руках стоял Паша, у косяка двери опирался на ручку кувалды, хорошо знакомый нам, коротконогий дворник Митя, а рядом с ним, уже с разбитой передней панелью глядел на всех изуродованный 6Н1. Стало ясно, зачем нас сюда пригласили.

- Покажи, Митяй, как надо делать, - тихо заговорил Черкашин.

И Митя показал. Он размахнулся и ударил молотком по стоявшему рядом суперу. Стройный и высокий ящик СВД9, как мне показалось, колыхнулся, громко разлетелся на мелких кусочки. А черная узкая стрелка, от него шурша и царапаясь, полетела по цементу в дальний угол.

Потом дядя Митя развернул приемник задней стороной и нанес такой же удар с тыла. Крышка прогнулась, детали захрустели, конструкции, кажется, пришел конец.

Паша картину закруглил: «И чтоб ни одного целого не осталось! Как сказал начальник почты».

Михаил Иванович угрюмо посмотрел на нас и проговорил с горечью: «Недавно учил вас, хлопчики, все это строить, а сегодня, как ни странно, — надо уничтожить. Иначе нельзя — достанется техника фашистам!»

Понимали и мы, что иначе нельзя. Но за молотки и гири, браться не спешили, не хотелось рушить то, что нам всего дороже на свете.

Но время не терпело. Мне сунули в руки молоток. Виту двухфунтовую гирю, для Феди орудия разрушения не осталось. Но выручил дворник. Он выдернул из своей метлы крепкий березовый держак и протянул Фэду.

-          Пойдет! – улыбнулся наш друг и полез с длинноногим Пашей на верхний ярус.

Нам с Виталием как малорослым мальчуганам достался весь низ.

Начался разгром аппаратуры.

Не меньше часа стучали молотки и гири, гремела о ящики и лампы дедова палка, скрипела фанера, звенели и ухали лампы, сыпались на пол стекла, и хрустели под ногами детали. Команда со стариком Митей работала по-молодецки.

Правда, он не выдержал непрерывной схватки, запросил перекура, закрутил свою «козью ножку». Перепало на закурку и нам с Фэдом и Пашей. Угостил Митяй махоркой- самосадом. Некурящий Вит в это время молча продолжал копаться в обломках.

Только наш Черкашин не участвовал в разгроме. Насупившись и молча, он ходил между рядами в проходе и глядел на разрушенное, дико улыбался и носком ботинка откидывал под лавки, летевшие с них остатки.

В открытую дверь заглянула тетя Даша - уборщица тоже наша знакомая. В одной руке она держала легкую занавеску в цветочках, а под мышкой другую тяжелую, скрученную в рулон штору. Видно с окна начальника. Старушка ошалело поглядела на рушевшую команду, переступила с ноги на ногу, перекрестилась и сказала: «Ой, Боже, Боже!», покачала головой и потопала дальше.

Позже заглянул и сам начальник почты. Худой и длинный с седыми висками, что выбивались из под форменной фуражки, с черными очками на крупном носу. Руки его были заняты портфелем и большим холщовым мешком, в каких возят спецпочту.

Заметив его, мы опустили молотки. Молчание длилось не долго. Он обвел взором склад, криво усмехнулся и сказал: «Так то оно будет лучше. А что это за мальчишки, Михалыч?»

- Да, наши школьники, активисты-радиолюбители. Сам награждал их радиозначками перед войной за активное строительство этой аппаратуры, но вроде и с демонтажем успешно справились.

-     Вижу, вижу! Ну, до встречи, Черкашин.

И он отправился вниз по лестнице, где у подъезда, ожидая, уже гудел мотор загруженной полуторки.

Через час, уже заканчивая разгром, у дальней стены мы с Витом наткнулись на свои родные аппараты: его фабричный БЧК и мой самодельный О-У-1, они так и стояли рядом с конца прошлого лета, когда по приказу пришлось сдать их на хранение. Размахнулся, но не ударил — стало жалко!

Вытащили лампы, сняли катушки и конденсаторы, а уже шасси  добили молотком. В конце очень просили Черкашина оставить нам по целому приемнику. Не дал: «Приказ нарушить не могу!»

Хотя было понятно, что при оккупации  мы не собирались слушать по радио гитлеровскую пропаганду. Скоро фашистская действительность предстанет наяву. Но деталей все же набрать разрешил. Набили ими карманы и пазухи, а уж приемники потом соберем как-нибудь и сами! С тяжелым сердцем покидали кладбище радиоаппаратуры.

 

9-е августа.

Движение отступающих через город почти прекратилось. Изредка проходят небольшие группы красноармейцев, автомашины, артиллерия. С утра до вечера висят в воздухе немецкие самолеты-разведчики. Никто их не трогает, как будто нет у нас ни зениток, ни авиации. Иногда бомбят скопление наших войск. Вчера после обеда на Псыжской горе сбросили несколько бомб. Это первая близкая бомбежка, которую мы видели. Говорят, были убитые и раненые.

В магазины сегодня хлеб не привезли — они закрыты. Не видно в городе и милиции. Бабы, мальчишки, реже пожилые мужчины несут все что можно из складов, баз, артелей. На токах ближайших колхозов осталось обмолоченное и невывезенное зерно, ходят слухи, что его раздают людям. В обиход входило слово «грабиловка».

Уже после обеда, не дождавшись Вита, пошли мы с Фэдом, захватив одноколесные тачки, к Бессмертной горе, что на выезде в сторону Ильичевского хутора. Увидели там толпы народа возле буртов. Зерно нагребают во что только можно, даже в полосатые матрасы. Нам с Фэдом достались остатки пшеницы, перемешанные с половой и землей. Но взяли и это, дома ведь никаких запасов. Вечером еле дотянули по большому тяжелому оклунку. Позже пришел и Вит. Рассказал о своих сегодняшних приключениях. Почти до обеда то мать, то дедуся находили ему работу: и кукурузу дробил на ручной мельнице, и дрова рубил для печурки, несколько раз приносил воды из протоки. И, наконец, в полдень мама, дав денег, отправила его купить что-нибудь из обуви. Соседка рассказала ей, что на обувной фабрике продают рабочие ботинки и кирзовые сапоги.

По пути Вит забежал к нашему приятелю Степану Бабаханянцу (с его сестрой Аней мы учимся в одном классе). Через несколько минут они уже были у проходной длинного одноэтажного здания фабрики на углу Первомайской и Ленина. Калитка и ворота открыты настежь. Во дворе никто ничем не торговал. Но вокруг суетились с мешками и оклунками люди, что-то тащили, что-то кричали, о чем-то говорили друг другу шепотом. Двигаясь навстречу выбегавшим из здания, они вошли в помещение. В цехе было пусто. Стояли длинные сапожные верстаки, рядом табуреты с сиденьями из ремней, прибитых крест-накрест. На верстаках начатая и еще не оконченная обувь на колодках — ботинки, сапоги. Одни уже с подошвами без каблуков, другие без подошв вовсе. Тут же лежали и орудия труда: молотки, клещи, ножи, шилья. Не было только самих мастеров-сапожников. Казалось, люди только что ушли на перерыв. Мимо пробегал молодой приземистый пар+ень, глянув на них, сказал: «Чего стоите здесь? Внизу на складе ботинки разгребают, дуйте туда!» Он тащил увесистый мешок и сгребал в него с рабочих мест сапожный инструмент и деревянные колодки. Видимо, сам сапожник.

Виталий и Степан направились в сторону склада, прихватив на одном из верстаков сапожный ножик с косым длинным лезвием. На склад пробиться им не удалось. Узкая лестница, что вела в подвальное помещение, была забита людьми. Все толкались, шумели, бранились.

Вдруг во дворе послышался шум мотора, выстрелы, отборная ругань, затем очередь из автомата. Все кинулись во двор, так как окна фабрики были закрыты решетками. Выбежали туда и наши друзья. Посредине двора стояла грузовая машина, в кузове моряк с наганом в руке. У ворот, которые успели закрыть — красноармеец с автоматом. Все, что тащили мешочники, приказано было вытряхивать в кузов полуторки. Матрос в рубахе и бескозырке, размахивая наганом, громко кричал: «Что, гады, грабить начали? Думаете, нет уже советской власти? А ну давай, вываливай в машину, бойцам в горах все пригодится!» Люди, у которых ничего не было, и те, кто вытряхнул мешки, уходили через калитку на улицу. Ушли со двора фабрики и Виталий со Степаном, так и не купив никакой обуви.

Но приключения для них в этот день еще не кончились. Проходя по Союзному переулку в сторону Дома связи и хлебозавода, встретили трех женщин. Одна с тяжелым мешком за спиной, две другие сзади в нескольких шагах. Они о чем-то громко говорили, размахивая руками. Было видно, что женщина под тяжестью мешка вот-вот  свалится, а те две не спешили ей помочь и, называя по имени-отчеству, просили чем-то поделиться. Наконец, поравнявшись с ребятами, тянувшая мешок не выдержала и, свалив тяжелую ношу на ступеньки парадного крыльца большого дома, тут же обратилась за помощью: «Помогите, хлопчики, положить мешок на спину!» На что рядом стоящая женщина возразила: «Не делайте этого, ребята, видите, мешок сахара прет, никому и горстки отсыпать не хочет. Спекулянтка проклятая — все к себе перетащила!» Виталий на это откликнулся очень быстро. Посмотрев на женщину, потом на Степана, он сапожным ножом, только что добытым на фабрике, полоснул по мешку. Сахар сначала медленно, потом все быстрей начал растекаться по деревянным ступеням.

Спекулянтка заревела, заохала, заахала, начала ругаться грязными словами, стараясь оттолкнуть спутниц и руками загородить убегавший песок. Женщины кинулись нагребать его в свои сумки. Виталий и Степан, хохоча, тоже насыпали сахар в рот и в карманы брюк. Сумок у них, к сожалению, не было.

Вскорости сладкие порожки облепили еще несколько прохожих, и на этом дележка сахара закончилась. Несмотря на большое число желающих разжиться сахаром, мешочница все-таки покидала «поле боя» с увесистым оклунком. Сахар она, видимо, тащила с хлебокомбината.

 

10-е августа.

Все меньше войск. Их сегодня почти нет. Через мост в основном идут гурты скота, табуны лошадей, беженцы. Колхозные трактора тянут комбайны и полевые вагончики. Все это расходится по окраинам города, в поле и далее неизвестно куда.

Большинство отступающих красноармейцев и обозы поворачивают сегодня в горы на Клухорский перевал и на Сухуми. Видимо, дорога на Пятигорск уже у немцев.

В городе зазвучали редкие взрывы и начались пожары. Был подорван и сгорел двухэтажный дом в центре, где размещалась милиция. Клубы черного дыма поднялись в районе железнодорожной станции. Горели нефтебаза, элеватор с зернохранилищами, мясокомбинат.

В воздухе, на небольшой высоте, сменяя друг друга, нахально пролетают немецкие самолеты.

Часов с одиннадцати мы втроем на «Антилопе». Мысли невеселые, настроение — мрачное. Ясно, что скоро войдут немцы. Кто такие фашисты — хорошо знаем из газет, радио, кино, из рассказов раненых в госпиталях. Уже больше года топчут и жгут эти гады наши города и села. Теперь все будет наяву.

Вспомнили о своей школе. Что сделают из нее гитлеровцы — госпиталь, казармы или конюшню? Предложил друзьям пойти сейчас туда. Может, нужна наша помощь. Выходя со двора, встретились с моим отцом. Он возвращался из школы. Рассказал, что только сейчас они с директором Барсуковым говорили о том, как спасти самое ценное из школьного имущества, особенно приборы и книги: «Вот здесь как раз пригодится ваша «Антилопа». Идите к Лонгину Леонтьевичу. Он вас ждет».

В школьный двор вошли с тыла, через ремесленное училище. Мы с октября месяца прошлого года занимались в три смены в маленьком дореволюционном здании школы № 7, что напротив церкви, а в нашей новой, двухэтажной, размещался госпиталь. Только недавно из него увезли раненых. Недалеко от входа в школу у вырытых нами еще осенью щелей-бомбоубежищ жгли какие-то бумаги, журналы. Вышел директор, бросил в костер еще что-то. Поздоровались. «Ребята, надо спрятать самое ценное из кабинетов физики и химии. Александр Евграфович только что говорил о большом чердаке над вашим сараем. Надеюсь, вы поможете?»

«Конечно, мы тоже об этом думали и потому пришли, — сказал я, — главное, и близко, и надежно».

«Вот и хорошо! Только носить надо так, чтоб меньше видели». Виталий тут же вспомнил о наших тачках. Фэд предложил маскировку травой и бурьяном и сразу же отправился домой за транспортом. А мы прошли с директором в физический и химический кабинеты. Приборов там было очень много.

Здесь хранилось оборудование сразу 3-х школ — нашей одиннадцатой, № 7 и № 14. Наметили, что необходимо забрать в первую очередь: киноаппараты, диапроекторы и фильмоскопы, различные измерительные приборы, переносные электрические щитки, действующие модели паровых и электрических машин.

Вскоре появился Фэд с тачкой, мешками и серпом для травы. Вместе с ним еще двое наших ребят — Коля Даниленко и Степан. За дело взялись дружно: приборы укладывали в мешки, сверху забрасывали травой, а Фэд отвозил их к себе. До вечера решили все сложить в сарае Семеновых. Трава — самое обычное дело. Фэд возил ее каждый день для своей коровы на этой же тачке. Провозились до темна, но большую часть оборудования перевезли на «Антилопу». Многое успели за это время и девчата из нашего и других классов. Маша Торопова, Лида Чикова, Шура Чернышова и другие. Они спасали школьные библиотечные книги, унося их на сохранение по домам. Завтра утром соберемся пораньше и успеем перевезти все остальное.


11-е августа.

Ночь была короткой. Утро солнечное и теплое. Но люди не радовались ни теплу, ни солнцу. Во всем сквозило тревожное ожидание чего-то страшного. Не собирал сегодня стадо и старик с подпаском, никто не спешил на работу, молчали гудки немногих предприятий и паровозов на железной дороге. Над городом повисла гнетущая тишина и едкий дым от догоравшего на элеваторе зерна. Теперь ждали самого худшего. И, наконец, это пришло, хотя со стороны совершенно противоположной. Утром в восточную часть города по Пятигорскому шоссе вошла немецкая мотопехота.

У нас на юге все еще было тихо, и только в седьмом часу утра послышались частые взрывы и пулеметные очереди со стороны Кубани. Они повторялись все чаще, иногда бухали пушки.

Через несколько минут несколько автоупряжек на лошадях и повозок с красноармейцами пронеслись от моста мимо нашего дома… С минуту, видимо, раздумывали у перекрестка, куда дальше — на Пятигорск или в горы? Затем развернулись в сторону перевалов.

Пытался сбежать на «Антилопу», но отец не пустил, закрыв дверь на замок. Стрельба то затихала, то снова возобновлялась. Наконец, у моста все стихло.

Я мучился в наших двух комнатках. Выходить на улицу отец, конечно, запретил. Дом стоял на углу бойких улиц, и тут могли произойти любые неприятности.

Выручала веранда, через стекла которой хорошо просматривались и площадь с базаром, и перекресток, что разводил дороги на Пятигорск, к перевалам в горы и к Кубани на мост. Узкая щель в окне, закрытом ставнем в южной комнате, давала возможность видеть с близкого расстояния, что делается на шоссе, идущем на запад.

Часов в восемь в квартиру к нам вбежала соседка с маленькой дочкой на руках, вся дрожит: «Ой, Алексеевна, нам страшно! Уже немцы на ахтаматах едуть!»

Осталась у нас. Я посмотрел в окно веранды — с улицы Ленина поворачивали к мосту несколько мотоциклистов. В люльках виднелись фигуры с ручными пулеметами, на заднем сиденье по автоматчику.

Значит, немцы вошли к нам со стороны Пятигорска. Не ошиблись красноармейцы, повернув на перекрестке в горы.

Отец оттащил меня от окна и отправил в квартиру, но сам остался на веранде. Спустя несколько минут услышали его хрипловатый голос: «Да их уже полно на площади!» Я снова подошел к отцу. Теперь мы смотрели вместе, как съезжали на базарную площадь с мостовой мотоциклы, грузовые машины, бронетранспортеры. Прыгали с бортов огромных грузовиков солдаты в касках, зеленых мундирах, с автоматами на шее. Часть техники двигалась мимо нашего дома к мосту, остальные повернули в сторону Джегуты. Пешие солдаты небольшими группами разбегались вдоль домов и заборов. Двое повернули к нам во двор и установили ручной пулемет в огороде у штакетника. Но никто не стрелял, видимо, наших войск в городе уже не было.

Те двое с огорода подходили к колодцу, цепляли свои плоские котелки к шесту с крючком, что лежал всегда на срубе, доставали воду, пили, умывались. Так без единого выстрела и просидели в картошке час или более.

Вдруг во дворе заговорили громко по-немецки, послышалось цоканье тяжелой обуви о булыжную дорожку и каменные ступени веранды, потом удар сапогом в дверь. Она распахнулась — на пороге, широко расставив длинные ноги, стоял вспотевший немытый верзила, с рукавами, закатанными по локоть, с палашом на поясе и автоматом на шее. Ступенькой ниже второй такой же, только поменьше ростом. Оба черные, грязные. Из-под касок блестят только глаза и зубы. Запахло чем-то острым, незнакомым, неприятным.

Первые слова: «Матка! Молеко! Яйка! Сале! Шнель! Шнель!» Мать развела руками: «Сала и яиц у нас нет. Вот только молоко». И достала с полки буфета литровую банку. Солдат схватил ее и начал жадно глотать, делая небольшие паузы, чтобы перевести дух. Отпив половину, передал банку приятелю. Тот допил остатки и поставил пустую посудину на крыльцо. Посмотрев по сторонам, первый подошел к раскрытому буфету, покопался среди тарелок и чашек, увидев миску со вчерашними лепешками, взял одну, разломил и дал половину сообщнику. Попробовали, решили, что съедобно, и тут же кукурузные чуреки перекочевали в глубокие карманы мундиров. Затем фрицы кинулись бегом догонять своих. Позже забегали другие, еще и еще, по одному, по два и целыми группами, требовали и просили то же самое, но больше в нашей квартире брать было нечего.

 

13-е августа.

Сегодня впервые встретились на «Антилопе». Вначале мы с Фэдом. Часов в десять пришел Виталий, за ним постучал и Андрей. За эти два дня успели поближе рассмотреть завоевателей-фашистов, вместе с которыми пришла сюда и форма обращения, видно с Украины, к любому немцу в мундире: «Пан!» Звучало странно и непривычно! У каждого из нас уже было что рассказать остальным. С интересом слушали Виталия. На улице Набережной, где он живет, немцы также появились со стороны центра города, спустившись с горы на мотоциклах. Часть из них преодолела вброд небольшую протоку и по кратчайшей дороге ринулась к деревянному мосту через Кубань. Спустя несколько минут у моста послышались винтовочные выстрелы, глухие взрывы, пулеметные очереди. Затем все стихло.

Для группы красноармейцев, оставленных взорвать мост и ожидавших фашистов с запада, появление их было полной неожиданностью. В последние минуты была брошена граната — загорелась солома, несколько повредив настил, но взрывчатку и бочки с горючим, приготовленные для уничтожения моста, бойцы в ход пустить не успели. Позже стало известно, что двое из них были убиты в перестрелке, а остальные скрылись в зарослях поймы Кубани и, видимо, ушли в горы.

Несколько мотоциклов с солдатами и пулеметами в люльках друг за другом медленно поехали по Набережной в направлении цементного завода и дороги, ведущей на мост. Два последних завернули на мельницу, которая не переставала работать даже в необычное это утро. Солдаты соскочили с задних сидений на землю, обошли скучившихся испуганных баб и мужиков, моловших зерно, посмотрели на медленно вращающееся водяное колесо, заглянули в открытую настежь дверь мельницы, что-то прокричали своим, на ходу вскочили на мотоциклы и, обдав стоявших вонючим дымом, помчались по улице.

Не прошло и часа после появления первых немцев на Набережной, как во двор дома, где жил Виталий, зашел солдат в зеленом мундире, в пилотке, с автоматом на шее. В руке он держал чемодан голубого цвета, очень похожий на патефон, на месте осталась даже черная пластмассовая коробочка для иголок.

Мама Виталия, дед и он сам, оказавший в это время во дворе, смотрели на солдата испуганно, а он, приближаясь к ним, громко повторял: «Мамка, яйки!» Мамка, молеко!»

Что он хочет, первым сообразил дед. Буркнув что-то крепкое, он произнес: «Видишь, Маруся, побираться пришел. Вынеси, что там у тебя есть, а то греха наживешь с этими яйцами».

Немец, услышав слова «солдат» и «яйца», закивал головой и забормотал: «Я, зольдатен яйки, зольдатен яйки!» Затем, приладив на лежавшую посреди двора колоду чемоданчик, поднял крышу и начал готовить место для новой порции яиц. Коробка действительно оказалась выпотрошенным патефоном, набитым яйцами, салом и другой снедью.

Испугавшись, мама Виталия принесла из комнаты полную миску яиц. Солдат начал аккуратно укладывать их в голубой футляр. Все не помещались. Посмотрел с сожалением на оставшиеся и несколько штук положил в карман френча. Затем закрыл коробку, глянул на Виталия и сказал: «Кнабен арбайт, ком, ком!» — и пошел со двора.

Виталию ничего не оставалось, как взять патефон за ручку и идти следом. Солдат шел не оглядываясь, насвистывая что-то веселое. Невесело было Виталию и его матери, которая тоже пошла за ними на некотором расстоянии. У калитки стоял дедушка и рассеянно смотрел вслед уходящим.

Шли вдоль заборов, из-за которых недоуменно глядели соседи, как бы спрашивая: «Куда?» Этого никто не знал.

В конце улицы повернули направо, поднялись в гору. У калитки углового дома солдат остановился, забрал у Виталия коробку и громко сказал: «Вэк! Ходи! Ходи!»

Страх, наконец, прошел, и они с матерью вернулись домой. Дедуля ворчал: «Зачем выставила все яйца? Это только начало». Немцев он знает хорошо, встречался с ними в империалистическую.

Дед был прав. Прошло немного времени, и во дворе появился следующий солдат, уже с картонной коробкой. Этот забрал все, что осталось в миске.

До наступления темноты такие заходы повторялись еще пять или шесть раз, но давать сборщикам уже было нечего. Мама Виталия показывала пустую миску, где лежали яйца и повторяла: «Сольдатен! Сольдатен!». Одни верили и уходили сразу, другие обшаривали все, отыскивая съедобное. А один, наиболее опытный, залез в курятник, поймал двух кур, собрал все яйца, что нашел в гнездах, и унес с собой.

Первые впечатления от того, что видели Андрей с Фэдом в эти дни, встречаясь с немцами, были очень похожи на наши с Виталием. Чудовищной действительностью к нам на далекий Кавказ докатилась фашистская чума.

 

14-е августа.

Из новостей пока приятная одна — днем по улицам можно ходить. Сегодня мы этим и воспользовались. Не дождавшись Андрея, втроем решили посмотреть, что делается в городе. Но вначале завернули к своей школе. От самого дома было видно, как из ее раскрытых окон прямо во двор выбрасывают школьную мебель, и здесь ее, как дрова, складывают в штабеля двое мужчин в гражданской одежде.

Когда подошли ближе, в дверях появился солдат. Был он небольшого роста, толстый и круглый как бочка, с блестевшей на солнце лысиной, в расстегнутом мундире без пояса.

— Явно из обозников, — бросил Вит. Немец, тем временем, не торопясь подошел к забору и прежде, чем мы сообразили, что зря проходим так близко, поднял руку, щелкнул пальцами и дважды крикнул: «Ком, ком!»

Уходить было поздно. «Шпринген зи!» — еще раз показал он рукой: прыгайте через забор. Все было понятно без переводчика. Владеть немецким неплохо обучил в школе Отто Генрихович. Пришлось повиноваться. Пошли за улыбающимся фрицем в школьное здание. Там уже работала команда, как потом узнали, набранная  тем же способом. Двое мальчишек и взрослый, все наши, покровские, таскали парты из классов в коридор, а еще один, стоя на подоконнике, помогал сваливать их на землю.

— О, зер гут! — прохрипел, как в трубу, здоровенный краснорожий унтер, вываливаясь из дверей пустого класса.

— Шнель, шнель, руссишь швайне! — продолжил он и показал на дверь рядом — наш бывший восьмой, а Фэдов шестой класс. От трехсменных занятий прошлого учебного года на левой половинке двери еще остались таблички: «3-А, 6-А, 8-й классы».

Герр унтер вошел с нами: «Алес вэ!г» — все вон!» — гаркнул он; делая правой рукой широкий круговой жест, остановил ее против окон, выходящих на улицу к Покровской церкви. Все было понятно. Надо начинать.

С Витом взяли ближайшую парту за боковинки, Фэд поддержал за середину, и мы потянули ее к окну.

Не думали, что так будем готовить школу к новому учебному году — выбрасывать из окон собственные парты, учительские столы, классные доски. Старались делать это как можно аккуратнее, не кидать и не ломать, как те мужики во дворе, хотя к нам часто заглядывала лоснящаяся морда унтера и торопила, иногда переходя на ломанный русский: «Дафай, рапотай! Германия лубишь работай!» Пришлось работать.

Час спустя все классы были очищены. За окнами выросла баррикада из мебели. Туда же вынесли остатки приборов и учебных пособий, которые мы не успели перевезти на «Антилопу». В углу класса, что был одновременно и кабинетом биологии, под ворохом таблиц и плакатов нашли микроскоп. Так и вынесли его с бумагой во двор за парты.

Очень хотелось спросить добродушного обозника, что теперь будет в здании школы, но не успели — немцы сами рассказали нам об этом.

Герр унтер-офицер велел перенести в бывший кабинет директора, а ныне его собственную резиденцию кое-что из школьного имущества — диван из учительской, политическую карту мира, глобус, несколько неиспользованных сосудов от элементов Грене и большие учебные счеты на стойках. Когда мы вносили последнее, в дверь заглянул улыбающийся лысый: «Герр унтер-офицер желает стать одновременно учителем и бухгалтером?»

 

«Я, я, Ганс! По карте будем отмечать наши страны, костяшки на счетах помогут вести учет грузовикам с зерном, что будем разгружать для дорогого Фатерлянда, а из этих стеклянных кувшинов начну поить вас с Отто черкесским парным молоком и заодно буду отдыхать на диване. Хозяек с коровами я уже присмотрел на той стороне улицы. Лично, Ганс, вымоешь банки с песком и мылом!»

«Данке шейн, герр унтер-офицер!» — благодарил лысый за обещанное молоко.

Было понятно, что наша школа для немцев станет складом-зернохранилищем, что герр унтер — его начальник и с ним двое солдат, одного из которых уже знаем, второго пока не видели.

В это время к парадному входу школы, тяжело урча, подъехал автомобиль. Немцы вышли его встречать. Туда же, на порожки, потащились и мы.

Из кабины огромного грузовика, загруженного мешками, выпрыгнул солдат, подбежал к унтеру и доложил по форме: «Прибыл первый черкесский хлеб!»

— Молодец, Отто! Как далеко за ним пришлось ехать?

— Здесь на горе, герр унтер, всего километров двенадцать. Колхоз «Путь Ильича». Сегодня успеем сделать еще пару рейсов.

— Отлично, Отто!

Это, видимо, был третий из заготкоманды.

Началась разгрузка, благо рабсила стояла рядом. Тяжелые мешки с пшеницей и ячменем брали по двое, легкие с овсом носили по одному. Все это под неусыпным присмотром немцев аккуратно заносилось в классы и высыпалось на пол. Порожние мешки возвращали назад в кузов. Работали долго. Очень устали. Последний мешок оказался самым тяжелым.

Наконец герр унтер дал команду: «Обедать»», и загототряд отправился в здание. Шофер еще возился с мотором, о нас же вообще забыли. Фэд, уходя, собрал на ступеньках рассыпанный ячмень и пригоршнями стал насыпать его за пазуху. Мы подошли помочь. Тут в дверях показался Отто, приглашая шофера обедать. Его явно возмутил этот грабеж средь бела дня. Солдат что-то закричал гортанным голосом, замахал руками, потом выдернул Фэдову рубаху из брюк — зерно посыпалось на цемент. Немец заставил собрать все до зернышка, высыпать в стоявшее у дверей ведро и отнести в класс с ячменем.

На целую четверть ведра выросли зерновые запасы Великой Германии. Зорко следят фашисты за чужим добром!

Фэда ожидали у забора, сидя на партах. Рядом горкой лежали остатки пособий. Среди них и то немногое, что наметили унести сегодня — большой демонстрационный вольтметр, стойка центробежной машины и микроскоп. Все остальное, на наш взгляд, являлось малоценным.

Брать приборы после случая с ячменем было рискованно. Молча глядели мы с Витом друг на друга и думали об одном и том же. «Попробуем?» — моргнул он. «Давай!» — кивнул я в ответ, — видно, для этих немцев главное — пшеница. Вот только бы микроскоп освободить от деревянного ящика, тогда можно его под рубаху спрятать».

Виталий достал из кармана перочинный ножик, наклонился к футляру и легко его открыл. Микроскоп и набор окуляров сразу же укутали бумажной таблицей с большой овальной инфузорией.

Долго не появлялся Фэд. Мы уже начали беспокоиться. Оказалось, что ему нашли еще одно дело — послали по воду к колодцу, а потом велели поливать из котелка на грязные руки и потные шеи панов солдат.

Зато теперь мы точно знали, что все они серьезно заняты обедом в кабинете директора, а так как окна его глядят во двор, то путь для нас на улицу совершенно свободен.

Захватили все приготовленное и благополучно вышли за калитку. Но здесь нас поджидала еще одна неприятность. Из-за угла школы вдруг появился сосед Фэда, что жил напротив, древний дед Снегирь. Его мы сразу узнали по черкесской войлочной шляпе, окладистой, как веник, бороде и широким штанам на крепком казацком учкуре.

Он далеко вперед выбрасывал свою палку и, не опираясь на нее, бодро шагал в церковь.

Красный, блестящий ящик вольтметра, что нес я перед собой как икону, вздутая спереди рубаха Виталия и синие колеса на стойке в руках у Фэда сразу привлекли внимание старика. «А ну стойте! — громко крикнул он. — Что ташшите? Школу разворовываете?» Нам хотелось доказать обратное, но нужные слова не находились. Фэд пытался утвердить свое близкое знакомство: «Дедушка Игнат! Да мы же свои, соседи, Семенов я, Федя. Чи не признаете?» Но дед не слушал и продолжал свое: «Не успели казачки уйти из станицы, а вы, подлецы, уже тянете казенное добро!» — кричал он и стучал тяжелой палкой о камни тротуара. Нас передергивало: вот-вот услышат немцы и пожалуют на крыльцо. Фэд наконец, вспомнил, что дед тугой на ухо. Тут мы быстро отыскали выход: пошли на сближение сами — сжали деда с боков, взяли под руки и все вместе двинулись к церковной ограде.

Фэд теперь кричал ему прямо в ухо: «Дедушка Игнат. Не воруем мы, а спасаем школьное добро. Вон посмотрите, немцы сегодня все выбросили — парты, столы. Все имущество школы на земле. Вот и решили мы хоть это унести и спрятать».

Кажется, старик понял. Закивал головой, сказал, что думал о нас совсем другое, и наконец признал Федю соседом и сыном Якова Семенова.

Мы подошли к калитке, над сводом которой висела блеклая икона Богоматери. Старик снял мусульманскую шляпу и перекрестился. То же самое хотелось сделать и нам, поскольку инцидент был улажен, но за неумением мы только легко поклонились святому образу и вместе с провожатым оказались у Божьего храма. Дальше наши пути разошлись. Дедушка Игнат с потоком старичков и бабушек проследовал в церковь на святой праздник Маковея, а нам, неверующим, надо было на время пристроить свой груз.

Выручил сын отца Петра — Леха Шатиров. Они жили здесь же, в церковной сторожке. До прошлого года он учился в нашем классе и был добрым товарищем. Приборы оставили у него.

К вечеру, обходя по дальним улицам и переулкам свою школу и тот самый грузовик с зерном у калитки, который разгружали уже другие, въехали мы с Фэдом в церковный двор с юга на своем испытанном транспорте. Леша помог сложить в мешок школьное добро, завалить его травой и бурьяном, потом проводил нас за калитку. Теми же дальними, кружными дорогами покатили мы одноколесную тачку и уже через четверть часа благополучно поднимали мешок с приборами на «Антилопу», в город же сегодня так и не попали.

 

15-е августа.

Еще вчера приглашал нас Виталий пойти за хворостом. Дрова у них кончаются. Топка на его плечах, как старшего мужчины в доме. Отец воюет уже больше года, а их у матери, кроме Вита, трое — младший брат Саня, совсем маленькая сестренка Валя и еще дедушка Петро. Помощи от него почти никакой, только забавные рассказы о былых походах на японца, турка, немца, да в память о них хранил он в солдатском сундучке «аглицкую» пилу и острый турецкий ятаган. Доставал их, когда мастерил что-нибудь для дома или в очередной раз вспоминал молодость. Тут нам удавалось иногда подержать и даже попробовать в работе эти совершенно разные по назначению, но давно уже породнившиеся в руках мастера инструменты.

Ножовка и тесак не давали нам покоя. Как-то прошлой осенью, подобрав к нехитрому замочку ключ, мы стали на время изымать эти реликвии и уносить их с собой за протоку, на заготовку дров. Там, в дерезе, махнув несколько раз огонь-пилой, отрезали сухие сучья, а коротким кривым клинком с удовольствием рубили хворост.

Но однажды, возвратясь с вязанками сушняка, увидели на сундучке совсем другой замок — сквозь кольца была продета дужка большой амбарной гирьки. Поняли, что поймались. В сени вошел хитрый дед. Не глядя на нас, строго сказал: «Ну, чего стоите? Открывайте сундук, да кладите все на место, басурманы! Лучше б попросили. Может, дал бы».

Пристыженные, положили мы ножовку и тесак на крышку сундука. Через несколько дней, снова собираясь за дровами, Вит отыскал свою ржавую пилу и топор. Старик долго наблюдал за нашими сборами, потом, окликнув, сказал: «Ладно уж, ножовку берите, чего будете мучиться, но помните, что не простая, аглицкая. А про ятаган забудьте, его уже нет». Так и осталось тайной, куда подевался турецкий палаш. Его мы больше не видели.

Сегодня после завтрака, собираясь с Фэдом за дровами, захватили веревки, мешки и маленький топорик, а ножовку аглицкой стали достанет нам из сундучка дед Петро.

С горы спускались по узкой тропинке садом, что начинался сразу за бараками, через квартал от Фэда, и тянулся по крутому склону до самой Набережной.

Слева от нас шоссе. Там надрывались на подъеме тяжелые немецкие грузовики. Кузова их чаще прикрыты брезентом. Некоторые тянут на прицепах большие шестиствольные минометы, видно, те самые «Ванюши», о которых рассказывали нам раньше красноармейцы. Во многих машинах ровными рядами сидели солдаты. Следом за машинами с треском и шумом показалась вереница крохотных танкеток. По виду какая-то помесь мотоцикла с бронетранспортером: впереди одно колесо и мотоциклетный руль, а сзади маленький кузовок на гусеничном ходу, с автоматчиками. Машины с трудом ползли в гору, замедляя скорость. Такую игрушечную технику мы видели впервые. Однако пятеро солдат, что в ней сидели, были вполне настоящими.

Все это за нашим домом, на перекрестке, заворачивало в горы, на перевалы.

Под горой, у самой кромки сада, стояла брошенная уходившими на восток колхозниками сельскохозяйственная техника. Огромный гусеничный ЧТЗ с комбайном, рядом колесный трактор с полевым вагончиком, а чуть поодаль завалилась передними колесами в канаву грузовая полуторка.

В кузове уже лазили двое знакомых мальчишек с Набережной улицы и гремели там пустыми бочками. Может, потому и остановились эти машины под горой, что кончилось у них горючее.

Туда пошли и мы. Ребята спрыгнули на землю и показали на донышке ведра чуть-чуть бензина. «Пусто! — сказал один. — Пойдем искать керосин дальше». И они отправились к тракторам.

Став хозяевами «газика», мы начали его основательно обследовать. В кабине, под сиденьем, нашли брезентовую сумку с ключами, инструментом и запасными частями. Там же лежали тяжелый домкрат и насос. Отыскали и самое интересное для нас и очень нужное — аккумулятор. Сколько сразу привалило электроэнергии! О таком чуде можно было только мечтать. Долго пришлось с ним повозиться, пока открутили хомутики, крепления и погрузили тяжеленный пластмассовый ящик на тачку.

Вечером решили обязательно побывать здесь еще, снять что можно на других машинах и унести на хранение.

К Виталию было теперь ближе, и мы поехали с грузом прямо к нему. Слева над протокой показалось здание двухэтажной водяной мельницы с высоким фронтоном и фамилией бывшего хозяина в кирпичных буквах «А.Ф. ПОПОВ». Так и сама мельница называлась — «Поповой», в отличие от других. А через дорогу на углу стояла маленькая хатка под черепицей, где жил наш товарищ.

Мы были еще на другой стороне улицы, когда Фэд увидел выходящих из калитки двора Виталия двух немецких солдат. Не раздумывая, сразу завернули в сторону мельницы, чтоб с ними не встречаться. Фрицы о чем-то громко спорили. В руках у первого поблескивала на солнце хорошо знакомая нам ножовка. «Унесли, сволочи, и дедову пилу!» — сказал в сердцах тихонько Фэд. А солдаты у забора продолжали громкий разговор: «На кой черт тебе этот инструмент плотника? — спрашивал второй. — Или мало железа приходится на каждого из нас?» Но первый солдат потряс ножовкой в воздухе, заставив ее петь на высоких нотах. И тут же попробовал пилу о штакетник забора: «Зер гут!» — Очень хорошо! Что ты понимаешь, Рольф? Это лучшая в мире английская сталь, покрепче даже нашей — Золинген! Смотри клеймо — видишь? За этот подарок кухне наш ротный повар Шульц отвалит каждому по три порции второго!» И солдаты двинулись вдоль улицы к цементному заводу[7], где стояла их часть.

Когда через несколько минут, изменив курс, мы с Фэдом вкатили тачки во двор, то нашли деда Петра сидящим на колоде, с низко опущенной головой. Нас он не замечал и тихо кому-то жаловался: «Гады, швабы проклятые! Такую ножовку! Да ей нету ни цены, ни сносу! В пятом году, в самом Харбине отдал китайцу целковый серебром — весь свой солдатский капитал выложил. Чем теперь работать буду?»

Стало жаль старика и общую невосполнимую потерю. Подошел Виталий. Вместе пытались утешить дедусю, но из этого ничего не получилось. Он только махнул рукой.

Занялись своим делом. Рассмотрели все, что добыли на «газике». Для нас самым ценным был аккумулятор. Тут же испытали на нем автомобильную лампочку — светит отлично. Для нашего будущего простейшего радиоприемника накал ламп обеспечен на несколько месяцев. Сначала думали оставить в сарае, но, вспомнив о постоянных визитах немцев, увезли все в конец огорода, под ветки бузины, и там пока припрятали.

Вит отыскал совсем заржавевшую свою пилу, и мы направились через огород за дровами. Но тут на, грядках встретил нас запыхавшийся братец Виталия — Саня — и сообщил интересную новость: над Кубанью, в кустах, он нашел какой-то зеленый ящик. Попытался даже открыть, но не смог. Конечно, не утерпели, пошли глянуть. Дрова снова пришлось отложить.

Шустрый Саня уже вел нас через огороды к берегу протоки. Под старой загатой, в густых зарослях ивняка и дерезы, стоял небольшой деревянный ящик с ручками. Видимо, наши военные в спешке забыли о нем, уходя с последней перед вступлением немцев ночевки. Вскрыли — в нем еще один, металлический, поменьше. Достали и открыли его. Момент был потрясающий: на нас смотрела, поблескивая приборами и ручками, переключателями и шкалами, панель управления настоящей военной радиостанции! Не удержались от радостных возгласов. В углу табличка с маркой: «6ПК»[8] Вспомнились занятия у Черкашина в ОСОАВИАХИМе[9] — «Переносная, коротковолновая», Конечно же, она! Вспомнили и его армейскую шутку-прибаутку:

Шесть-пэ-ка, шесть-пэ-ка!

Трет нам спины и бока,

                        Но без связи мы пока!

В центре панели приемопередатчика буквы покрупнее: «ВНИМАНИЕ! ПРОТИВНИК ПОДСЛУШИВАЕТ». Друзьям сказал: «Да нам сейчас, хлопчики, только бы на прием! Подслушать своих, наших, родных! Где они теперь, на пятые сутки после ухода из Черкесска?» Никто не знал.

Станцию, видимо, еще не включали — наушники, микрофон и ключ были аккуратно обернуты промасленной заводской бумагой. Обрадовались очень, ведь теперь у нас есть настоящая радиостанция!

Но в отсеке электропитания обнаружили только аккумулятор, анодных сухих батарей там не оказалось. Было очень досадно, что их нет, они ведь нам так сейчас нужны! Печально поглядели на пустое место, вхолостую пощелкали переключателем «Прием-передача», покрутили ручки настройки, постучали ключом и еще раз погоревали о неполном комплекте питания.

Ящик перенесли на огород, прикрыли бурьяном и ветками. Решили, что после спрячем основательнее на чердаке дома. Может быть, когда-нибудь найдутся, на наше счастье, и анодные батареи!

Солнце уже успело перевалить за полдень, когда перешли вброд протоку и добрались до наших лесных угодий. На заготовку дров вместе с приятным купанием в быстрых бурунах большой Кубани времени ушло не более часа.

Обратно каждый нес большую вязанку хворосту. К обеду все были дома. Удалась нам сегодня и вечерняя операция под горой. К участию в ней подоспел и Андрей. Мать посылала его сегодня на огород к бабушке.

На тракторах и автомашине отвернули и сняли все, без чего техника двигаться не могла — вентиляторные ремни, электрооборудование, приборы. Фэд даже прихватил заводную ручку от «газика», заверяя нас, что теперь уж машина точно никуда не уйдет и будет ждать своих хозяев.

Много хлопот доставили нам паруса от комбайна. Еле нашли способ их разъединить и потом долго возились, пока сняли с барабанов и волоком стащили в сад, который вообще нам очень помог. Техника была брошена рядом, и мы легко делали короткие вылазки, откручивали и снимали что надо, когда вокруг было спокойно, снова затем возвращаясь под деревья.

Поздно вечером все снятое соседскими огородами и садами перенесли к нам на чердак.

 

16-е августа.

Перед обедом появился Вит. Нас с Фэдом нашел за разборкой недавних трофеев. Он только что вернулся с главной площади, что в центре города. Затащил его на выборы старосты соседский подросток Генка.

Вот короткий рассказ Виталия.

«Вчера днем по набережной от дома к дому ходил новоявленный полицай с нашей улицы — Васька Чмырь. Он оповещал жителей о том, что завтра в полдень на площади против Дома Советов немцы собирают сходку для выбора старосты. Нам надлежит обязательно быть там.

Сегодня с утра он снова обходил все дворы, напоминая о вчерашнем сообщении: «От каждого двора по человеку!» После, отойдя от плетней и заборов, что-то писал украдкой на клочке бумаги.

Соседка, бабка Черепанова, из семьи зажиточных казаков, решила идти на площадь сама. В провожатые прихватила старшего внука Генку — шалопая и второгодника. Он зашел к нам во двор и пригласил меня за компанию. Мама была явно против и в первый день отстояла меня, ссылаясь на множество дел по хозяйству.

Но сегодня на вторичное приглашение пришлось согласиться. В народе уже начали побаиваться старуху с ее великими симпатиями к немцам.

Пошли втроем. Разодетая бабуля быстро шагала впереди, мы с Геннадием за ней еле поспевали. На пустынной Набережной народу почти не было. Но на горе начали встречать редких прохожих. По одежде сразу узнавали идущих на выборы. Женский наряд отличался ярким цветным платком, а мужчины, пожилые казаки, были одеты в казачью форму — черкеска с газырями, подтянутая узким наборным поясом, шапка-кубанка и обязательно сапоги.

Пересекли сквер со стороны памятника Ленину. Его уже разрушили и куда-то утянули. Заметны только остатки цоколя. Но каменная трибуна рядом еще осталась.

На площади толпились мужики и бабы. Много было подростков. Баба шла впереди, с нею почтительно здоровались встречные. Остановились недалеко от трибуны. Потом она смело подошла к группе седовласых казаков в форме. Меж ними шел спор. Слышались восклицания: «Давай ты, Степан Гаврилович!»

— Не, не сможу, братушки! Куды мне, с такой крэпкой службой не справлюсь! Да и годы уже не те. Пусть лучше Рягузов!

Он кинул взгляд на пожилого казака в брюках с лампасами, в белой рубахе, подпоясанной кавказским ремешком, и в черном жилете.

Чуть поодаль стояли немецкие офицеры. Они поглядывали на этот круг. Затем офицер с переводчиком подошли к ним, и офицер кивком указал на казака в безрукавке.

— Вот Рягузов и будет старостой! — сказал в заключение переводчик.

Все вместе они поднялись на трибуну, и выборы закончились невероятно быстро. Через переводчика тот офицер более чем кратко объявил: «Город освобожден от большевиков доблестной немецкой армией! Большевикам капут! Сталинград — капут! Будет новый порядок! Станице нужен крепкий голова. Им будет господин Рягузов!»

Господин Рягузов, услышав свое имя, склонил голову, но выступить с трибуны немецкая армия ему не позволила.

Этим низким поклоном и закончились выборы старосты».

Нам с Фэдом радости сообщение не доставило, но хоть будем знать теперь, какая власть в городе.

Я спросил Виталия, довольна ли выборами его шустрая соседка?

— Пока не знаю. Не дождавшись бабулю, сбежал сразу сюда, на «Антилопу».

На этом кончилась сегодня и наша встреча.

 

18-е августа.

Наконец, удалось нам вырваться в центр. До поворота в город шли вместе с Андреем. Сегодня он снова идет к бабушке, помогать на огороде. Прощаясь, задержались на несколько минут против закрытого магазина, в тени акаций. Здесь, на перекрестке, в первый же день немцы поставили указательный столб. С верхней его доски непривычно смотрело на нас крупными немецкими буквами название родного города —«TSCHERKESSK». Пониже узкие метровые белые стрелы с черной окантовкой с названиями ближайших городов и расстояниями до них — Пятигорск, Мин-Воды, Нальчик, Орджоникидзе, и к югу в сторону гор — Микоян-Шахар, Теберда, Клухорский перевал. Навешано там много для нас непонятного — цифры, буквы, какие-то значки, маленькие стрелки и даже силуэты животных. Впервые все это мы разглядели с «Антилопы» в бинокль, но хорошо различаются надписи и просто глазом, уже метров с пятидесяти.

Сейчас, читая вслух, напомнил друзьям города и километры к ним. Возмущала удивительная точность и четкость дорожной службы фашистского вермахта. И все это на одних только дощечках, без солдат-регулировщиков.

Фэд заметил: «Эх, повернуть бы их, гадов, с Клухорского да на Пятигорское!» Идея показалась заманчивой. Но как мы не крутили мысленно стрелки на столбе, ничего не получалось — вместе с ними поворачивались к верху ногами и надписи. Затею, наконец, пришлось оставить.

На восток к Абазинке ушел с серпом и мешками под мышкой Андрей, а в город повернули мы.

Слева пузырилась новым булыжником улица Ленина. Ближе всех к этой мостовой жил Фэд. Еще с весны каждый день после школы носил он сюда отцу на стройку обед в глиняном кувшинчике на веревочной ручке. Здесь и оставался дотемна, укладывая в ряд гладкую кубанскую гальку, выравнивал ее тяжелым квадратным молотком, как делали это мастера. А с начала летних каникул работал уже со всеми наравне.

Когда к концу июля трехкилометровая лента мостовой приблизилась сюда, к перекрестку, и работа подходила к концу, а фронт уже перевалил от Ростова через Дон, злые языки в городе подшучивали над рабочими: «Немцам дорожку стелете?»

Почти так оно и получилось, но первыми прошли по новой мостовой на восток наши части, и только неделю спустя той же дорогой вошли в город фашисты.

Фэд часто вспоминал, как укладывал на этом перекрестке последние камни, как, заглядевшись на подъехавший лимузин, разбил себе молотком палец, как потом сам секретарь обкома, товарищ Воробьев, поздравлял рабочих с окончанием строительства дороги и пожимал всем и, конечно, Фэду, руки. А после, глядя на босоногую молодежь и рваные опорки старичков, он написал записку и вручил ее бригадиру — отцу Феди. В тот же день все мастера, в том числе и наш друг, получили на обувной фабрике премиальные рабочие ботинки на толстой подошве.

Теперь по Фэдовой мостовой с грохотом катилась фашистская техника. Только что проехала в город колонна автомашин с солдатами в сопровождении мотоциклов. Навстречу им, двигаясь в сторону перевалов, не торопясь лязгали гусеницами о булыжник шесть танков, покрытые желтовато-зеленой краской с серыми разводами и подтеками. В открытых люках и на броне улыбающиеся фрицы дымили сигаретами и любовались панорамой Кавказского хребта, показывая друг другу белые вершины нашего Эльбруса.

Людей на улицах почти нет. Даже пацаны не играют на Покровской площади в ежедневный шумный футбол и теперь чаще попадаются с ведрами. Но водопровод молчит, и они отправляются по воду на Кубань. Только иногда появляются редкие прохожие, да кое-где из-за заборов и плетней, пряча в мохнатых бровях суровые взгляды, смотрят седые казаки на гарцующих по родной станице чужеземцев.

Появилась уже и полицейская служба. Ближе к центру встретили двух в гражданской одежде, с белыми повязками на рукавах. За плечами у них наши винтовки без штыков. Одного признали издали. Это был Васька Чмырь! Жил на Набережной недалеко от Вита. Все считали, что он на фронте, а оказалось, воюет дома с белой повязкой полицая.

Перед самой площадью, на углу улицы Ленина и Союзного переулка, несколько минут постояли у раскрытых настежь ворот музея. Еще недавно жили здесь наши добрые друзья, которых мы часто навещали и чем могли подкармливали — бурые мишки, волки, рысь, лиса, горный олень, смешной барсук, длинноухие зайцы. Сейчас живой уголок был мертв, его клетки стояли пустыми. Вряд ли зверей отпустили на волю.

Над крыльцом старого двухэтажного здания[10] на Первомайской — фашистский флаг. В здании последнее время была городская поликлиника, теперь новая вывеска: «ГОРОДСКАЯ УПРАВА». У входа часовой в каске, с автоматом, на всю грудь овальная металлическая бляха, удерживается цепью через шею. Такого еще не видели. После узнали, что это форма жандармов.

Прошли за угол, к театру. На стенах первые приказы и объявления: о немедленной сдаче государственного и военного имущества, холодного и огнестрельного оружия, о регистрации всех граждан с четырнадцати до шестнадцати лет на бирже труда.

Где эта биржа, мы еще не знали и с предложением о регистрации решили пока не торопиться.

Там же сообщалось о введении в городе комендантского часа — после девяти часов вечера хождение запрещалось.

Невыполнение любого из указанных пунктов влекло за собой единственное наказание — оно выделялось в конце крупным шрифтом: «РАССТРЕЛ».

Здесь висел и строгий приказ лицам еврейской национальности в трехдневный срок встать на учет и носить на левом рукаве шестиконечную звезду. Старого еврея с палочкой и таким вот отличительным знаком, вышитым на желтой тряпице, мы только что встретили. Он шел как слепой, иногда хватаясь за стены больших домов на Первомайской.

Вспомнили про Изю Эйдемана, что прошлым летом эвакуировался с бабушкой из Львова. Сорванцы 5-го Б, где он учился в нашей школе, подшучивали первое время над его короткими вельветовыми штанишками на белых пуговичках, девочки, наоборот, защищали и не давали в обиду. Насмешки утихли после покупки длинных брюк, а потом и вовсе прекратились, когда Изя стал знаменитостью школы. Он удивлял учителей и одноклассников необыкновенными способностями в математике. Своим же бывшим врага, тем лодырям, что не могли справиться с простейшей задачкой из сборника Березанской, охотно помогал, вытаскивая их из двоек.

Вскоре к Изе потянулся народ постарше. Даже мы, восьмиклассники, не стеснялись обращаться к нему за помощью.

Удалось ли им с бабушкой вовремя уехать дальше?

Рядом с приказами расклеены и агитплакаты. На них топорные и непривычные для нас картинки.

На последней — три убегающих фигуры в расстегнутых гимнастерках, широких синих галифе без сапог. А с верхнего левого угла глядит на них в ужасе наш вождь. Внизу надпись:

Сталин, Сталин! Что ты хочешь?

Что нам голову морочишь?

Побежишь ты без оглядки,

Засверкают только пятки!

Видимо, художнику не хотелось рисовать сплошные затылки и спины, поэтому одному из бегущих он повернул голову назад, изобразив перекошенное от страха лицо.

«Во, сволочи, как уродуют наших», — сказал Виталий. И мне хотелось добавить в адрес помощников Геббельса что-нибудь пообиднее. Побурчав про себя, я негромко закончил: «Но, фашистские ублюдки, боком вылезут вам шутки!»

Хлопцы тихонько рассмеялись. За этим занятием и прихватила нас полицейская облава.

С трех сторон по улицам и тротуарам двигалось одновременно несколько полицаев, перекрыв все пути и сгоняя мужчин к центру. Уходить нам было некуда. Под полицейские окрики вместе со взрослыми шли и мальчишки. Набралось десятка два. Все сошлись на пятачке. Никто не знал, что с нами будут делать. На вопрос одного из пожилых: «Куда нас дальше?» — полицай ответил: «Узнаете!»

Четверть часа, которые простояли в неизвестности, показались нам бесконечно длинными.       По городу уже ходили слухи о предстоящей отправке рабсилы и на шахты в горы, и на работу в саму Германию. Наконец, появился один из местных техников-связистов (раньше мы часто видели его на почте) и объявил, что предстоит большая работа — будем переносить в новое здание Дома связи оборудование старой телефонной станции. «К вечеру должны управиться», — обрадовал он нас в конце. «Не вздумайте сбегать! Все равно найдем и будете отвечать перед властями по законам военного времени». Мы облегченно вздохнули. Загадка разрешилась. Это не так страшно.

Из полицейских остался всего один, и мы под командой техника двинулись к старой почте — она была недалеко, за углом.

Тяжелое и громоздкое — коммутаторы, стойки, телеграфные аппараты, мебель — грузили на подводу, что было полегче, носили на себе.

Командный тон и окрики, которыми подгонял нас техник, явно его выдавали. Было ясно, что он продажная шкура, хочет угодить немецким властям и ему не терпится начать работу на телефонной станции в новой аппаратной, линии к которой уже были подведены раньше.

В один из заходов, когда мы с Фэдом несли на палке бухту ржавого железного провода, к парадному подъезду новой почты подкатило несколько легковых машин с шикарным «опелем» впереди. Дверку открыл подоспевший офицер. Из лимузина вылез и бойко поднялся по порожкам длинный, худощавый, средних лет офицер со стеком в руке. Ударяя этой тонкой хворостиной по высокому голенищу, он, казалось, отсчитывал равные промежутки времени: «Хлоп, хлоп, хлоп!»

Отцы города вместе со служителями церкви встречали его на ступеньках, важно кланяясь: «Доброго здоровья, пан комендант!» Сперва он ответил общим кивком, но, видимо, решив, что этого мало, удостоил каждого рукопожатием.

Потом герр офицер подошел к скульптуре рабочего с шестеренкой в руках, ткнул кончиком хлыста в эту деталь и обернувшись к свите, громко сказал: «Ха, ха! Рюсский делай корошо, а немецкий люче!» Мысль немецкого начальника была предельно понятной.

Дальше, смеясь, он направился к фигуре девушки-парашютистки, что стояла в конце колонн справа, похлопал стеком по парашюту на ее спине, кинул что-то веселое свите. Немцы дружно расхохотались, входя в здание. За ними двинулись местные власти.

Бросив все и всех, побежал следом и наш крикливый начальник, наконец, дав нам, передохнуть. Мы были этому очень рады и уселись здесь же у входа, на ступеньках. Сразу подошли полицейские и велели пройти дальше. Ушли к проходной и дожидались там. Кто курил махорку, у кого махорки не было, просили закурить, а самые стеснительные — только докурить.

Минут через пятнадцать вернулся к нам главный и объявил, что присутствовал на торжественной встрече с комендантом города, гауптманом Тайке. Взахлеб рассказывал, как тот передавал городским властям большой зал новой почты под биржу труда. Говорили, что теперь все будут обязаны там зарегистрироваться.

— Вот вам, хлопцы, и первый подарочек от немецкого командования — биржа, а уж работу они обязательно найдут! — сказал пожилой мужчина. Шкура-техник зло посмотрел в его сторону, и наш тяжкий труд, прерванный встречей начальства, продолжился.

Всей командой снова отправились к старой почте. Гуськом поднялись по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Там наш распорядитель загрузил сначала взрослых, потом и мальчишек. Потащили какой-то прибор Виталий с Фэдом, а я еще оставался без дела. Но вскоре нашлась работа и мне. Техник вытащил ящик письменного стола, вытряхнул из него бланки телеграмм и квитанций, а вместо них велел набросать железных блоков, что остались от коммутаторов.

Груз оказался тяжелым. Я с трудом взвалил его на плечо и потащил один, дорогой несколько раз останавливался передохнуть и, конечно, отстал от остальных. В комнату на первом этаже, где складывали только мелочь, вошел, когда там никого не было. Народ успел уже уйти за новой порцией груза. Я оперся о стену и только чуть-чуть наклонил свою ношу, чтоб снять ее, как блоки скользнули по наклонной, выбили переднюю стенку ящика и с грохотом шарахнулись вниз. Один из них легко докатился до угла, где стояла большая бутыль с кислотой для аккумуляторов, и громко звякнул. Стекло разбилось. Темная жидкость хлынула на цементный пол, забурлило и зашипело все вокруг, едкие пары наполняли помещение. Я еле успел выскочить в коридор.

Рассчитывать на прощение было нечего, оставалось только бежать. И я побежал. Сначала через небольшой коридор, затем немного постоял за углом дизельной будки у южного забора — вокруг никого. Перепрыгнул через штакетник, свернул за угол хлебокомбината, еще попетлял по кривым переулкам и прямиком к спуску на Кубань. Чуть отдышался только внизу, у протоки между Больничной горой и Химпромом.

Около самой воды трое мальчишек удили плотву и, заметив, что я снимаю рубаху и брюки, замахали руками, закричали: «Ты че! Кто тут купается? Жми ниже, за тюремную кручу!»

Место и вправду было для купания неудобным, уж слишком быстро неслась здесь вода. Пока слушал советы рыболовов, успел раздеться до трусов, прошел немного по течению, чтобы не пугать рыбу, влез в воду и поплыл по-чапаевски. Работал только одной рукой, левая держала одежду над головой, мальчишки что-то еще кричали мне вдогонку, но шум протоки заглушал их слова.

На середине оглянулся посмотреть на кручу — кроме двух ребятишек с ведрами, которые спускались к речке, там никого не было. Один из рыбаков, заметив, что я повернул к ним голову, приставил к виску указательный палец и начал крутить ладонью вниз и вверх, видимо, оценивая мой поступок.

Далеко, почти против тюрьмы, вынесла меня быстрина на пологий левый берег. Еще раз поглядел на высокую гору. Не обнаружив никого, ушел в густые заросли.

Здесь, на зеленом острове, где знакомы были каждый куст и любая тропинка, наконец отдышался и почувствовал себя в безопасности. Но тревожное состояние не проходило — на почте остались мои друзья. Что будет с ними? Они ведь ничего не знают о моих приключениях. Хотя было совершенно ясно, как отнесется к случившемуся и как расценит все, что произошло, шкура-техник.

Не одеваясь, пошел через сплошные заросли к большой Кубани, а после, переплыв еще один из ее широких рукавов, добрался в наши заповедные места.

В густом лесочке было прохладно, на полянах — пустынно, а рядом шумела полноводная речка.

Впервые оказался в родных местах один. Купаться уже не хотелось, и без товарищей совершенно нечего было делать. Сидел и лежал, загорал на солнце, бродил по лужайкам и зарослям. Добирался иногда и до южного конца острова. Сквозь гущину глядел на лесную дорогу, что вела к мосту. Только однажды прошли по ней пять стриженых мальчишек, видимо псыжан, с вязанками хвороста на спинах. Это заставило и меня заняться заготовкой дров: с дровами и возвращаться будет спокойнее.

День казался сегодня бесконечным. Я устал и крепко проголодался. Голод не утоляли ни зеленый боярышник, ни красные ягоды спеющей ежевики. Как только солнышко зашло за Псыжскую гору, по перекату перебрался через протоку и с вязанкой дров направился в сторону мельницы.

Уже стемнело, когда я тихонько посвистел у двора Виталия, но никто не ответил. Тревога о друзьях стала еще больше. Дрова перекинул через забор к Виту и налегке, садами и огородами, пришел домой.

К «Антилопе» пробрался через огород Фэда. Все вокруг было тихо. Теряя терпение, дал начало нашего пароля. В тот же миг доски отозвались коротким: «Ти-та!». С радостью и, видимо, громче обычного отстучал я последнюю букву. Кто-то уже тянул за веревку, тихонько скрипнула вертушка, открывая мне потайной ход.

Оба друга, волнуясь и переживая, но целые и невредимые, дожидались меня наверху.

Рассказали обо всем, что было после. Долго не могли понять, как это произошло. Техник устроил большой шум, притащил полицейских, заявил о явной диверсии. Всех построили, долго допрашивали, кто был и куда сбежал этот мальчишка? Никто из работавших там действительно не видел, куда я делся. Что касается личности, все говорили, что не знают, пацан был не наш, чужой.

Обшарили всю новую почту, взбирались на чердак и даже на крышу. Наконец полицай, что оставался на месте преступления, увидел пустой фанерный ящик с застрявшим там блоком и убедил техника, что во всем виноват болван, который велел нагрузить это на мальчишку. Я был почти реабилитирован.

Работы продолжались до вечера, переносили остатки аппаратуры, расчистили комнату с приборами и материалами, которую залило кислотой.

Вместе порадовались, что все на этот раз так легко обошлось. Походы к почте решили прекратить.

Поздно вечером проводили Вита до самого спуска.

 

20-е августа.

Прошло уже больше недели. Где сейчас наши? До сих пор не знаем. Говорят разное: одни, что фронт остановился под Нальчиком, другие — что немцы уже захватили Орджоникидзе. Нам очень нужен радиоприемник! Давно о нем мечтаем и начали его строить.

Вчера с утра, пока я подбирал детали на простой двухламповый, Виталий с Фэдом сколотили из фанеры и дощечек шасси с передней панелью. Часа через два все уже было закреплено, оставалось только спаять. Но дальше дело не ладилось. Пока несли паяльник от маленькой печки у дома, где готовили пищу, через весь двор на чердак, он, конечно, успевал остыть, и тепла хватало всего на один два-проводничка. Потом снова тащили нагревать этот молоток. Все это могло длиться очень долго, поэтому решили спуститься на землю, прямо к печурке. Во дворе за это время чужие вроде не появлялись. Не было дома и отца с матерью. Они впервые ушли в северную часть города навестить тетю Шуру. Нам никто не мешал, и работа пошла веселей.

Оставалось сделать всего несколько паек, и приемник будет готов!

Мы настолько увлеклись творческой работой, что забыли обо всем на свете, даже о самом страшном — немцах. И вдруг они появились.

Со стороны Технической из-за Надиной пристройки в разгороженный двор ввалились десятка полтора фрицев с лошадьми, мулами и ослами, все навьюченные какими-то грузами. Мы опешили, не зная, что делать. Убирать или прятать то, что лежало рядом с нами — приемник, мелкие радиодетали, проводники, инструменты — уже не имело смысла. Мы так и застыли — Фэд с паяльником, который подавал мне, Виталий с наклоненным под углом шасси и я, державший в руке большой слюдяной конденсатор.

Солдаты тоже не сразу поняли, чем мы заняты, что собой представляет это фанерное чудо. Но радиодетали выдали назначение аппарата. Шедший впереди долговязый чернявый унтер с пилоткой, торчавшей под погоном, кинулся к Виту, вырвал у него приемник, осмотрел и гаркнул: «А, партизан!» Потом, вытянув указательный палец и подняв вверх большой палец правой руки, показал, что надо с нами сделать: «Пуф! Пуф! Пуф!» — по очереди направляя пальцем в грудь каждого, кричал он. А нашу конструкцию подбросил высоко вверх и железными зубьями альпинистского ботинка сделал ей футбольную свечу. Смятые остатки шлепнулись на грядку с картошкой. Несколько немцев, бросив своих ослов, подбежали и схватили нас за вороты рубашек.

Начался громкий разговор; я лихорадочно переводил понятные мне обрывки: «У нас всего час на отдых и нет времени с ними возиться, что будем делать?» — спрашивал у остальных футболист. Кто-то крикнул: «Шиссен!» — стрелять. Рядом стоявший с Фэдом ефрейтор сказал: «Может, просто выпороть этих идиотов, Рейнер?» Было понятно, что решается наша судьба.

Я извлек из памяти все, что знал из немецкого, и начал объяснять: «Пан! Мы хотели это сделать, чтоб слушать музыку. Нам очень нравятся ваши марши, что передает Великая Германия! Вчера включал радио ваш герр офицер, который стоял на квартире. Он сказал, что можно строить радиоприемник», — соврал я. Рука, крепко меня державшая, при упоминании о маршах и о Гросдойчланде заметно расслабилась, а унтер даже улыбнулся, услышав родную речь. «Сколько тебе лет?» — спросил он. «Пятнадцать», — чуть убавил я от своих почти семнадцати. «Каждый получит пятнадцать веревок!» — вынес окончательный приговор долговязый и добавил: «Под хорошую немецкую музыку! Ганс — крикнул он. — Сюда! Сыграешь этим юнцам-унтерменшам нашу «Лили Марлен!»

А нам приказал лечь поперек узкого длинного ящика, которым пользовались как столом; на нем умещались только туловища, наши руки и ноги упирались в землю.

Державший меня до этого веснушчатый крепыш переложил связку веревок с левого плеча в правую руку и размахнулся. Ганс заиграл на губной гармошке веселый фокстрот. Нас начали бить. «Ейн!.. Цвей!.. Дрей!..» — считал футболист. Было очень больно. Наши тела дергались при каждом ударе, который приходился на все три спины. А мне, лежавшему между друзьями, казалось, достается больнее всех. «А поделом тебе, старший идиот! — казнил я себя, — как можно было забыть о том, что кругом фашисты». Веревка опустилась в пятый раз. В этот момент унтер поднял руку и скомандовал: «Генуг!» — довольно. Мне подумалось, что сейчас откроет кобуру парабеллума и… Но он продолжал: «Остальное получите после! Вам еще надо хорошо поработать!»

Мы оставались лежать на ящике. «Ауфштеген! Встать! — крикнул долговязый и, после того как мы с трудом поднялись, продолжил: — Теперь принесите сюда ваш приемник и бросьте его в огонь!»

Шатаясь, побрел я к огороду, подобрал аппарат, принес. В дверцу крохотной печки он не влезал. Помог Фэд, разрубив его на части лежавшим рядом топором. Находчивость товарища понравилась фрицам, под их громкий хохот мне пришлось отправить остатки приемника в печь. На этом же огне несколько солдат принялись готовить обед, остальные растянулись в тени под деревьями, бросив навьюченных животных. Фэда заставили порубить на дрова остатки забора и разводить костер, нам же с Виталием пришлось таскать воду из колодца и поить тягловую силу. Ее собралось не менее четырех десятков, ослы заполнили весь двор и огород.

Пока Вит относил очередное ведро, я доставал шестом новое. Было тяжело, кружилась голова, а впереди оставалась большая часть экзекуции. Вначале считал ведра, а после двадцати сбился и с трудом доставал уже неполные. Благо пришел на помощь Фэд, а вместе с ним один из солдат. Он был недоволен моей работой и взялся то ли помочь мне, то ли показать, как это делать. Перебирал он руками очень быстро, но перед самым верхом шест у него выскользнул и с полным ведром плюхнулся на дно колодца. Достать его, даже наклоняясь, было невозможно. Фрицы принесли веревку, мне даже показалось, ту самую, которой нас били, привязали другое ведро, но работа двигалась совсем медленно, а они торопились.

Подошло еще несколько солдат. Один из них сразу же нашел выход. Фэду, как самому длинному из нас, приказал лечь на сруб, потом его, взяв за ноги, опустили за шестом в колодец и вытянули наверх вместе с полным ведром. После этого с хохотом ушли обедать, а мы продолжали таскать воду.

К концу обеда, который немцы приготовили необыкновенно быстро из консервов и концентратов, закончили свой адский труд и мы, вычерпав почти всю воду из колодца. Втроем стояли, опираясь на сруб, и молча ждали своей участи.

Прозвучала команда заканчивать обед, и в несколько минут солдаты уже собрались.

«Комм!» — позвал нас тот же унтер, видимо, он был начальником всей этой команды Мы подошли и остановились у той же печки. «Оставшиеся веревки получите после нашего возвращения. Данкен зи Готт! — благодарите Бога». И по команде караван двинулся со двора, завернув на юг, к перевалам. А мы стояли на том же месте и все еще не верили, что самое страшное нас миновало. Или кого-то действительно надо было благодарить, или кто-то из нас троих родился в рубашке.

 

23-е августа.

Дня три ми смирно сидели по домам. Наши спины еще болят и ноют. Особенно ночью, когда проснешься. Хотя виду не подаем и стараемся держаться крепче.

Родители уже знают, что немцы хлестали нас бечевками — рассказали соседки. Моя мама сразу в слезы. Отец же провел более серьезный допрос. Отвечая, пришлось даже чуть соврать: да, мол, была в нашем дворе на отдыхе горная команда. Немцы очень торопились, не расседлав караван, принялись обедать, а нас заставили поить ослов и мулов.

Под конец, в суете, мы упустили ведро вместе с шестом в колодезь, за что и получили по несколько веревок. Ничего страшного. Наказание детское, пустячное.

Кажется, убедил. О главной причине дома не узнали, но отец строго запретил нам днем собираться на «Антилопе»

И хорошо! Теперь чаще бегаем на Кубань. Туда нас охотно отпускают, лишь бы несли назад дрова и воду. Кубанская вода намного лучше колодезной. В кранах ее теперь нет, вот и приходится таскать с речки.

Там, на зеленом просторе, отыскиваем подорожник, и его листья прикладываем к самым больным местам. Вроде помогает!

Вспоминаем и вьючную команду. Их крепкого и бойкого начальника унтер-футболиста, сохранившего нам жизнь. Веселого губного музыканта Ганса и его песню про красавицу Лили Марлен[11]. Свежа в памяти и мрачная фигура рыжего верзилы с веревками, что нас лупил.

Особенно заполнились постные морды ослов и мулов с горным снаряжением на спинах. Мы успели рассмотреть и острые ледорубы с бечевками и крючьями, и длинные альпенштоки, и, самое главное, связки стальных альпкогтей, что как коньки крепятся к подошвам обуви. Все это, видно, для движения по ледникам.

Эх, такие бы коготки перевернуть, да под ваши фашистские колеса на дорогах! Но где их добыть?

Сегодня после обеда первый раз у нас появился Вит. Вижу по лицу, что принес приятную новость. Но вначале состоялся разговор с отцом.

— Ну что, Виталий, про ведро с шестом в колодце и немецкие веревки мы уже знаем. Расскажи лучше, как там у вас внизу, на Кубани?

— Да то же, Александр Евграфович, что и у вас на горе. Только солдатам там больше воли и простору. Потому и хозяйничают как хотят. Вчера к нам во двор зашли двое, поймали последнюю гусыню, оторвали ей голову и бросили матери. «Мамка, кохен айне зупе! Битте зер!» Вся просьба с восклицательными знаками!

— Так, Вит, так! Мы у фашистов в плену. Придется потерпеть до прихода своих. Где они теперь?

На этом серьезный разговор и окончился.

 

Мы отпрашиваемся по воду. Прихватываем Фэда, и Виталий торопится рассказать новость. Вчера дед Петро бродил по ближним островам и видел там справную, т. е. здоровую, и, кажется, бесхозную лошадь. Даже пытался поймать ее, но не смог. Вначале лошадка подпускала деда ближе, а как только он потянулся к гриве, вырвалась и убежала за протоку в кусты: «Молодая, ишо не привычная. Вот бы вам словить ту кобылку!»

Вит ответил: «Попробуем!» — и прихватил, отправляясь сюда, мешок и кусок бечевки.

— Ну, веревка, понятно, вроде узды, а вот на кой черт мешок? — спросил подвергавший все сомнению Фэд.

— В таких торбах, Федек, лошадкам подают овес — глядишь, наша кобылка и клюнет!

Любовь к лошадям привил Виталию его отец. В шесть-семь лет он уже свободно держался на коне. В четырнадцать — занимался в школе ЮВВ (юных ворошиловских всадников) и прекрасно управлял лошадьми.

С неменьшей добротой относился к этим красивым животным и я. Умел с ними обращаться и даже научился ездить верхом на школьном хоздворе.

Такие же приятные чувства и хорошее отношение к лошадям были и нашего третьего товарища, ближе всех дружившего с сельским хозяйством.

Потому у всех троих и взыграл шкурный принцип: «Хорошо бы в это трудное время иметь свою собственную лошадку!»

Подгоняемые древним рабоче-крестьянским девизом, с радужной надеждой двинулись мы на поиски.

К сожалению, на ближних островах лошадки не оказалось. Кое-где увидели ее вчерашние следы да спугнули крикливую стайку домашний гусей, что грелась под крутым бережком. Видно, здесь, на вольной воде, птицы скрываются от немецкого «Ди зупе!»

Нынешней операцией по праву командует Вит: «Надо обследовать все острова и лужайки к югу!»

Согласны с этим и мы. Отправляемся вверх по Кубани. Уже минули Свидину дачу, прошли  Лупину мельницу, обсаженную деревьями. Позднее лето подбрасывает свои скромные дары. На огородных делянках находим и переспевшие рыжие огурцы, и сладкие помидоры, и вкусный болгарский перец, и готовый к употреблению черный кудрявый паслен. А в зарослях дерезы своя лесная дичь — краснеющие плоды ежевики, боярышника, шиповника. Все это приятно будоражит наши юные желудки.

Но главного объекта поисков нигде нет, даже на самых зеленых и сочных угодьях.

Фэд первым подвергает сомнению правильность ведения поисков: «Может, кобылка рванула вниз по речке, а мы ее тут ищем?»

— Еще древние греки утверждали, Федя, что все живое стремится к солнцу, и лошади тоже! — парирует Вит. — Так что, хлопчики, пошли!

Пришлось подчиниться. Отправляемся дальше. Поиски продолжаются.

Однако день уже на исходе. Солнышко повернуло к Псыжским горам. Вечереет. Пора возвращаться. Тем более, что матери ждут воду.

Побродив еще немного по зарослям и лужайкам, делаем крутой поворот и с подпорченным настроением бредем назад.

Через несколько минут снова Лупина мельница. Теперь обходим ее с другой стороны. И вдруг оттуда — тихое похрапывание. Конечно, лошадь! Как же мы прошли?

Форсируем речушку и за кустами на полянке видим чудесную, буланой масти с золотой гривой, маленькую кобылицу.

Она подняла голову, оглядела нас добрыми глазами и отбежала дальше в кусты.

Начинаем медленно обходить лошадку. Фэд заходит с самой дальней стороны, мы с Виталием идем по краям лужайки. Вспоминаем все лошадиные приманки и слова. Хором повторяем: «Кось, кось! Вса, вса!» Вит даже особенно прищелкивает языком. Кажется, кобылка понимает — она склоняет голову, но, как только подходим к ней, сразу отбегает в сторону.

 Наконец, третий заход разрешил дело: молодое животное мудро поглядело на нас троих, трижды кивнуло головой и рвануло вброд через вторую протоку к большой Кубани.

На дальнейшее преследование духу у нас не хватило.

Решили встретиться завтра пораньше у этих малых островов.


24-е августа.

Спали беспокойно. Кое-кто и во сне продолжал конскую охоту. А главное, успешно! Кобылку мы поймали! Но это во сне, а посмотрим еще, что будет наяву.

Короткий завтрак, и мы с Фэдом отправляемся по воду.

— Что-то слишком раненько! — кричит вдогонку мать. Отвечать некогда. Надо торопиться.

Под горой у цемзавода с нетерпением поджидает нас Виталий. Помимо вчерашней сбруи, в руках у него длинная палка (прихватил по совету деда). К ней на ходу цепляем большую веревочную петлю. Теперь уж точно поймаем!

Но на вчерашних островах было пусто — зря промочили свои ноги и пупочки. Возвращаемся к мельнице и цепью движемся на юг.

Фэд оказался счастливее всех. Вскорости он первый заметил буланый круп за деревьями слева и подал нам знак.

Началась последняя атака. Пытались, как и раньше, подойти и накинуть петлю на голову, но, завидев палку с бечевкой, лошадка резко отскакивала в сторону. Тогда вступили в дело советы деда. Вит держал торбу, крошил в нее кукурузные лепешки и приговаривал, изображая, как это вкусно: «Кось, кось! Вса, вса!»

Кажется, содержимое торбы заинтересовало и подопечную. Она потянула голову к мешку. В этот момент я и накинул петельку на ее шею!

Веревку обмотали за дерево, кобылка дернулась несколько раз и, дрожа, остановилась, косясь на нас испуганными глазами.

— Найда! Найдочка! — начал Вит именем, что удачно дал еще вчера. — Ну, попробуй, как это сладко! — и тихонько прищелкнул языком.

Найда поверила! С явным удовольствием съела несколько желтых чуреков, дав нам возможность приладить из веревки свободную уздечку. Сон в руку!

Куда вести? Вопроса не было. Конечно, к Виталию. Там буквально у двора и зеленое поле, и добрая кубанская вода!

По поведению лошадки стало видно, что на нее никто никогда не садился. Это свободная, в возрасте двух лет, дочь табуна, и вести ее на бечевке было очень трудно. Стойку она делала, но иногда пыталась и лягнуть.

Настроение приподнятое! Радость великая — у нас есть своя, настоящая, живая лошадь! — повторяли мы хором и по очереди. Вит на ходу намечал поденный план ее воспитания и обещал, что через неделю-две уже сядет верхом на Найду.

У самого начала набережной, около своего двора, встретился дед Чмырь, из былых казаков. Остановил процессию и грубо спросил, откуда лошадь.

— Да вот, с трудом на второй день поймали в дерезе, — отвечал Виталий как самый близкий ему сосед.

Дед оценивающе посмотрел, дернул глазом и громко крикнул во двор: «Васька! Ходь сюды!»

Старший сын, здоровенный парень, дезертировавший из армии при отступлении, с повязкой полицая на рукаве, вышел на улицу, выдернул уздечку у Виталия и молча повел лошадь в свой двор.

Мы опешили. Потом начали просить, чтоб отдал хоть веревку.

Какую ишо веревку? Вот заявлю в полицию, что воруете трофеи германской армии! — заорал младший, еще более дубовый и давно нас терроризировавший сыночек, появляясь у ворот[12].

Нам оставалось только уйти. Домой вернулись злые и расстроенные. Забыли про все, даже про воду.

Об удачной охоте и печальном ее конце пришлось рассказать родителям.

 

25-е августа.

Вчера у Семеновых ночевал родственник из станицы Суворовской. Приглашал убирать хлеб на третью ферму молокосовхоза. Говорит, можно заработать пшеницы.

Родители нас отпускают, если пойдем вместе с ними. Я уже побывал у Андрея и Виталия. Их матери не против. Мы вместе собираемся на заработки сегодня после обеда.

 

27-е августа.

С заработков вернулись поздно вечером. Были все вчетвером, далеко на горе, за Большим озером. Оттуда хорошо видно Пятигорье, особенно Бештау. Молотили и веяли зерно. Ночевали в вагончике.

Но кормить нас было некому — женщины приносили еду для себя из дома. На третий день бригадир сказал: «Берите зерна, сколько унесете, и с Богом домой!»

Попробовали нагрузить на свои одноколесные тачки по целому мешку — нет, тяжело! Хоть и жалко было, но пришлось отсыпать, неполные везти можно. Раненько утром двинулись домой. По дороге пылят немецкие машины. Больше в сторону Пятигорска. Нас не трогают. Отдыхали и немножко перекусили вареной пшеницей в лесополосе у горы Сычевой. Потом долго бродили по ее западному склону. Там были бои с немецким десантом в начале августа, куда нам с Андреем тогда попасть не удалось. Еще оставались следы недавнего сражения. Много стреляных гильз и винтовочных патронов. В окопах нашли несколько наших гранат-лимонок, в другом месте пять штук запалов, но они к ним не подходили, видно, от других гранат. Фэд носком ботинка зацепился за какой-то сучок, а когда двинул его второй раз, из бруствера окопа на обрамлявшие его камни упал штык-кинжал от нашей СВТ. Конечно, подобрали! Но больше всего повезло Андрею. В конце окопа он вытащил за кончик ремешка затоптанный в землю настоящий наган! В барабане оставался всего один патрон. Кто был его хозяин и где он теперь? Неподалеку несколько холмиков-могил. Может, в одной из них?

Андрею очень хотелось нажать курок, но он не поддавался. Я вовремя остановил его. Револьвер весь в земле, и ствол тоже. Уговорил ребят не торопиться: почистим и будем держать единственный патрон для более подходящего случая. Спрятали все в мешки с пшеницей. Теперь у нас на «Антилопе» есть оружие!

 

29-е августа.

Вечером большая радость. Пришел товарищ по школе и «Антилопе» — Коля Григоров. Он годом старше меня, учился в девятом классе и в начале 42-го успел побывать на фронте. В июле под Керчью его ранили, потом лежал в госпитале в Краснодаре. При эвакуации их эшелон бомбили недалеко от Мин-Вод, а после обогнали немцы. Ему и товарищу из Суворовской удалось добыть гражданскую одежду, и они ночами по степным проселочным дорогам пробрались к другу домой. Там Николай передохнул несколько дней и, наконец, добрался в Черкесск. Он уже дня два как дома и сегодня не удержался, пришел к нам, своим друзьям.

Долго сидели на «Антилопе» все вместе — пришли еще Виталий с Фэдом. Много интересного услышали от нашего друга о фронте, о жестких боях в Крыму и на Керченском полуострове. Там осколком мины ему продырявило левую руку выше кисти, когда со взводом отбивали они очередную атаку немцев, теряя им счет. Рука еще болит, и он носит ее, цепляясь большим пальцем за пояс брюк.

Вспомнили свою одиннадцатую школу, наших друзей-товарищей. Старшие почти все были призваны в армию. Из десяти мальчишек 10-го класса, что выпускался в июне 41-го, все десять да еще две девушки ушли тем же летом на фронт.

Мы, годами помельче, в то черное лето успели закончить только семилетку, но хорошо их знали, со многими дружили. Ближе всех был Эдик Марчихин, да и с остальными нас многое связывало. Алеша Семенов, старший брат Фэда, тренировал нашу футбольную команду. Вместе с Володей Барановым, который бредил авиацией, а потом из аэроклуба ушел в летное училище, строили на детской технической станции авиамодели и приемники. У самого длинного парня школы «Сэра» — Гриши Шкрябина — были первыми помощниками и учениками при показах учебного кино; степенный и рассудительный Володя Тихонов помогал осваивать фотографию, а ворошиловский стрелок Гена Суворов занимался с нами в кружках БГТО (Будь готов к труду и обороне).

Потом пришел черед следующих одноклассников Николая. Ушли воевать в начале 42-го школьный художник Жора Фетисов, баянист Володя Рощенко, неразлучная тройка веселых ребят — Миша Орлов, Геннадий Ханаев и Николай Червонный. А за ними еще пара самых развеселых — Коля «Грек» (так называли нашего Николая за смуглость лица и сплошные «Г» в фамилии) и Леонид Попов.

Уже попали на фронт и мальчишки постарше из нашего 8-го — Вася Дробязко, Дмитрий Остроухов, Ваня Майборода и Володя Слюсарев. Где они все теперь? Провожая старших на фронт, пели мы с ними вместе «Прощальную комсомольскую», желали легких ран и возвращения со скорой победой. Тайком переживали, что война закончится без нас, что на фронт мы можем и не успеть. Однако крепко ошиблись, все оказалось не так гладко, коль фашисты покоряют уже вершины Кавказа и бои идут у берегов Волги.

Многие немецкие солдаты бахвалятся: «Сталинград — капут». Неужели это правда? Не верим! Николай тоже говорит — брехня, хотя у всех нас уверенности в этом не так уж много.

От грустной действительности разговор снова перешел на родную школу. Вспомнили и наш гремевший в ту пору струнный оркестр, где Николай был гитаристом, а я — балалаечником. Как выступали с концертами на вечерах и встречах, на олимпиадах и смотрах художественной самодеятельности. Играли и пели с нашими девчонками добрые довоенные песни: и «Марш веселых ребят», и про девушку Катюшу да парня Андрюшу, и боевую о трех отважных танкистах, и, конечно, покорившие молодежь напевы из «Волги-Волги». Когда же мы оставались одни, либо здесь, на «Антилопе», а еще лучше в раздольной кубанской дерезе, то пополнялся наш репертуар и вольными задорными песнями, неизвестно кем сложенными и невесть как к нам залетевшими. Вот и сейчас на «Антилопе», настроившись на прошлое, Коля, как бывало раньше, тряхнул головой, подмигнул правым глазом  и, улыбаясь, тихонько запел:

Вечерний город весь в электросвете,

Идут трамваи марки «А» и «Б»,

А на прицепе в синеньком берете,

Кондуктор Валя с сумкой на ремне…

            А мы, соскучившись по песне, стали тоже тихонько подпевать.

— Ничего, братцы, — ободряюще сказал Николай, — рука заживет, фашистов разобьем и тогда уж сыграем и споем во весь голос!

И напомнил нам, как осенью прошлого года, после выступления в госпитале, что размещался в нашей школе, медсестра пригласила несколько мальчишек из оркестра  в палату тяжелобольных. Лежавший там летчик, раненный в обе ноги, слышал доносившуюся из вестибюля мелодию песни о его тезке, веселом Андрюше, и попросил исполнить еще раз. Сыграли и спели. С удовольствием слушали ее и все остальные. Потом летчик спросил: «А что, хлопцы, блатные песни знаете» — «Конечно!» — ответил Николай. «Тогда валяйте, только такую, чтоб всему фрицевскому отродью было тошно!»

Сначала мы не решались, а потом видя его нетерпение, тихонько запели под гитару, заменяя далеко не литературные выражения звуками «Тара-тара!» Но летчик оказывается, знал не только мелодию, но и слова знаменитого военного варианта «Гоп со смыком» и, не стесняясь в выражениях, громко нам подпевал.

То были разухабистые, грубые, но глубоко патриотичные куплеты, полностью сокрушающие фашизм. После этой песни, казалось, ни фюреру, ни его ближайшим помощникам — дуче и микадо — с их фашистскими Европами и Азиями на земле уже места не оставалось.

Громко хохотала и аплодировала вся палата и просила еще! Но тут в дверях появилась строгая дежурная по госпиталю и нас вежливо попросила. На прощанье летчик Андрюша приглашал приходить к ним почаще.

— Эх, сейчас бы спеть этим фрицам-гадам, — сказал Николай. — Так все равно не поймут! Даже наш полковой переводчик Сеня затруднялся в дословном переводе этой песни, жалуясь на куцый запас крепких немецких слов. Весь наш взвод разведки подобрался такой веселый. Была гармонь и гитара. Почти все ребята играли и пели вместе с командиром — лейтенантом Дудкиным, нашим земляком-кубанцем из Краснодара. Жаль, погиб он с пятью добрыми хлопцами в том последнем бою.

… Николаю понравилось на новой «Антилопе». Похвалил, что навели порядок, сделали ходы из всех сараев и замаскировали их. Сказал, что и жить тут можно, если бы не зима впереди. Очень хорошо, что спасли и перенесли сюда приборы и пособия из школ, но все у нас на виду, надо бы аккуратнее сложить и хоть как-нибудь прикрыть.

Мы и сами уже думали об этом, да чердак все пополняется новым оборудованием и нам все некогда. Но теперь непременно займемся порядком. Коля удивился, что у нас, друзей радио, нет до сих пор приемника. Пришлось рассказать о недавнем провале, который чуть не стоил нам жизни. Пожурил и сказал, что нам здорово повезло, но рассчитывать на фрицевскую доброту в будущем нельзя. Это альпинисты просто не пожелали портить себе настроение перед приятным подъемом в горы, иначе те же самые веревки они бы использовали по-другому.

— Вы, хлопцы, поймите, что раскрыть это «подпольный» чердак — раз плюнуть! Ваши частые приходы сюда обязательно вызовут подозрение. Могут донести и соседи. А среди этой массы приборов и техники немцы и полицаи ваши отговорки слушать не будут!

Посоветовал соблюдать все меры осторожности, постоянно наблюдать за улицами, двором и подходами к «Антилопе», когда мы здесь, быть внимательнее и бдительнее. Днем надо бы меньше сюда появляться.

Коля прав. Пора нам кончать беспечное мальчишество. Проводили его и Вита поздно вечером. Очень хорошо, что Николай вернулся и не забыл нас — своих друзей. Он старше и опытнее и, конечно, поможет нам во многом.

Так на «Антилопе» появился пятый надежный товарищ!

 

30-е августа.

Вчерашний день был полон событиями. Ночевали с Фэдом на нашей «Антилопе». Там, на чердаке сарая, и разбудили нас еще до завтрака Виталий и Степа.

Пришли они с пустыми мешками, но с приятной вестью. Бригадир Оленовского колхоза тетя Паша передала через знакомых, что школьники, если поторопятся, могут получить на заработанные летом трудодни натуральную пшеницу.

Доброй души была и осталась бригадирша. В такое-то время нашла возможность расплатиться с нами, да еще чем — хлебом!

Родители не возражали. Собрались быстро. Еще короче был завтрак — стакан молока со свежими кукурузными лепешками. Их только что напекла мать. По несколько штук она завернула в чистые тетрадные листы и сунула нам на дорогу.

Свои тачки на этот раз пришлось оставить дома. Девчонки-одноклассницы уговорили старика Кузьмича, соседа Маши Тороповой, привезти из колхоза хлебный груз.

Рано утром сестра Степана Аня ушла к ним, чтобы ехать вместе, а мы должны отправляться прямо на хутор пешком.

Новый фашистский порядок кое-чему научил: гурьбой не ходим. Сначала двинулись наши друзья, а несколько минут спустя и мы с Федей.

Условились из виду друг друга не терять. Первый, кто заметит опасность, снимает фуражку.

Вскоре вышли на старый Бекешевский шлях в юго-восточной части города. Миновали железную дорогу. Немцы успели уже перешить колею на свой лад, сузив ее на целый локоть. Может, потому фрицевский паровозик и состав, который он тащил в сторону Джегуты, показался маленьким и куцым.

Вдоль бортов последней платформы из-под серого брезента торчали короткие стволы пушек. Рядом, на упругой парусине, раскинув руки, загорали двое голых. Они были в чем мать родила и только автоматы на шеях да бессовестная наглость выдавали фашистских солдат.

Старики и женщины, убиравшие огороды у полотна дороги, отворачивались от стыда, плевались в землю.

Видно, везут фрицы в горы оружие и боеприпасы, а назад в Германию отправляют награбленное зерно и скот.

Железнодорожный переезд и мостик через Абазинку за ним никто не охранял, хотя говорили знакомые мальчишки, что там есть полицейский пост. Может, это только ночью?

Пока мы с Фэдом пили холодную воду из родничка у подножия Бессмертной горы[13], а Виталий со Степой в это время добирались до ее вершины, из трудколонского сада выполз большой серый грузовик — точно такой, как тот, что привозил зерно в школу, в его кузове сидело человек пять гражданских. Видно, их везли на какую-то работу. Подумалось: могут подобрать и нас.

— Кажется, горько плакала наша пшеничка! — тихо пробурчал Фэд и снял кепку, подавая знак друзьям.

Машина свернула на грейдер и, немного проехав в гору, остановилась. В тот же миг с гребня исчезли две фигуры. Молодцы, ребята! Наверное, скатились в балку, что рядом с дорогой.

Тупорылый «рено» оказался тем самым. Мы не ошиблись. Из кабины высунулась знакомая лысая голова Ганса и прокричала уже знакомое:

— Ком, ком!

Сбежать некуда. Мы подошли.

— А, мои давние работники! Куда так рано?

Нельзя было отказаться от знакомства. Придумывая, что ответить, я поздоровался:

— Гутен морген, пан Ганс!

Медный шар расплылся в улыбке. Видно, немцу приятно ласкало слух собственное имя у начала Кавказских гор. Он глянул на наши пустые мешки, на круги подсолнухов в руках и расхохотался:

— Ха-ха! Вижу, вижу! Добывать сладкий Сталин-шоколад!

Имя вождя. в таком сочетании, коробило уши, хотя это словечко мы уже слышали раньше от болтливых немецких солдат. Может, в других странах этих подонков и кормили натуральным шоколадом, здесь же вам — дудки! Какао на Кубани не растет. Жрите, гады, что сеем!

Ответ подсказал сам Ганс. Мне оставалось только подтвердить вслух:

— Да-да! Идем в поле за спелыми семечками.

— Гут, гут! Давай и нам! — протянул руку немец. Я подал подсолнечную шляпку и услышал:

— Но сначала отправитесь в другое поле за картошкой, — он показал пальцем в кузов. Сверху уже подавали руки незнакомые мужчины.

— Вот и послал бог помощь! — заговорил обросший седой щетиной мужичок, помогая взобраться. Машина тронулась.

            — А те двое, что бродили по горе, не ваши ли дружки?

— Нет, мы вдвоем. Кто там был, не знаем.

— Тогда угощайте и нас «сталинским шоколадом»! Во ярлык прилепили, сволочи, а сами жрут! — и добавил еще несколько крепких слов.

Сидевший рядом с ним, помоложе, шикнул, приложив палец к губам, показывая на кабину.

— Да они все равно по-нашему ни хрена не понимают! Разве что этот хлопец передаст. Он что-то по-немецки смыслит и вроде их знакомый.

Пришлось рассказать, что немецкий язык учил в школе, а к этим самым фрицам мы уже однажды попадали в лапы, работать заставили до седьмого пота. Еле тогда сбежали. Хорошо, что в машине сегодня лысый, он добрее. Другой же, Отто, настоящий зверь.

— Ну, и эти с нами не цацкались. С ходу, прямо с улицы, загнали в кузов. Теперь вместе будем ишачить, — сказал тот, что был помоложе.

Федя разломил подсолнух и разделил между сидящими. Все занялись семечками.

Когда проезжали последние метры подъема, справа открылась глубокая балка. Дно ее сплошь покрывали лопухи, показалось, что из-под широких листьев в нашу сторону глядели две пары глаз. Я снял кепку.

Куда едем, точно никто не знал. Только ясно было, что наши планы рушатся. Если же картошку придется еще и копать, то на хуторе нас сегодня не дождутся. Тревожило и другое: как поехал дед Кузьма с девочками? Если не свернул сразу на проселок, то мы их скоро догоним.

По горе ехали километров восемь, почти до самого Ильичевского хутора. На развилке, у лесополосы, машину встретил рослый полицай с рябым лицом и нашей трехлинейкой за плечом. Он встал на подножку, и грузовик пропылил еще с километр на юг. Там начиналось картофельное поле, где работало несколько женщин и подростков. Рядом с вагончиком лежала в буртах картошка.

Полицай созвал всех. Бабы нагребали клубни в большие плетеные корзины, наши попутчики поднимали их на машину, а мы с Фэдом и еще двумя мальчишками только успевали высыпать в кузове.

Вскоре Ганс, отозвав в сторону шофера, сказал, что идут они с полицаем на хутор за хлебом и салом, и чтоб тот никого не отпускал.

Вот тебе и добрый Ганс! Видно, и разгрузка в Черкесске тоже будет нашей… Оставалось только сбежать при первой возможности, ибо отсюда никого не выпускали..

Сверху нам хорошо была видна проселочная дорога, петлявшая в конце поля среди бурьянов. Она короче грейдера, и по ней часто ходили всей школой в колхоз. Сюда уговаривались свернуть с друзьями утром, по ней наверняка поехала и наша бричка. Да глядели теперь и мы с Фэдом.

Кузов наполнялся, и уже через час картошка поднялась вровень с бортами. А жадный немец все показывал рукой и кричал:

— Дафай, дафай! Еще и еще! Выше и выше!

Работа продолжалась. Но тут шофер обошел машину, глянул на правые потрепанные и осевшие скаты, громко свистнул и еще громче заорал:

— Стоп, стоп! Генуг, донерветтер! — поносил он слабыми немецкими ругательствами, словно мы во всем были виноваты. Велел открыть задний борт и отсыпать часть картошки. Потом снова заходил вокруг машины, смотрел колеса, давил и пинал их сапогами. Наконец, сам закрыл крючки, приказал нам спрыгнуть и закончил:

— Никто никуда! Фэрштейн? — и крикнул мне: переведи.

Пока я обращался к грузчикам, шофер достал из кабины спинку сиденья: уложил ее аккуратно в тень около машины и разлегся.

— Переведи ему, — отозвался Седой, — что мы не собираемся уходить: раз привезли сюда, пусть везут обратно.

Я постарался придать желаниям попутчиков более мирный тон:

— Мы никуда не уйдем, будем здесь, рядом.

— Я, я, — буркнул немец и закрылся от мух пилоткой.

Поняли это как разрешение на отдых. Все двинулись в тень кустарников. Седой, оказавшийся с нами рядом, подсказал:

— Вы, ребята, до отъезда еще успеете набрать поблизости семечек.

Совет приняли с удовольствием, кивнули в благодарность головами и прихватили с Фэдом свои мешки.

Момент настал самый подходящий. Сплошное кукурузное поле за лесополосой скрыло не только нас, но и все вокруг. Лишь солнце на небе, да белевшие зубцы гор с великаном Эльбрусом виднелись вдали. Туда же уходили и рядки еще не убранной кукурузы. По ним в сторону знакомой дороги двинулись и мы. К машине больше не вернулись.

Длинным-предлинным показался этот километр, пока выбирались из плена спеющих початков. Идти мешали жесткие листья, больно кусался колючий репейник, жалили и цеплялись за одежду липучки. Но поредевшие рядки все-таки кончились. Мы вышли на пустынный и пыльный проселок. Свободный путь открывался на восток.

Но самое главное ждало нас впереди. На опушке лесопосадки из-за густых веток акаций, зорко следили за фрицевским грузовиком и поджидали нас Виталий и Степа. Фэд от радости громко засвистел. Друзья обернулись. Так неожиданно и удачно мы снова собрались вместе.

Пока рассказывали, что с нами было, да закусывали домашними лепешками, груженый «рено» зарычал и медленно покатил на север. Как ни глядели вслед, людей в кузове не заметили. Но на поле, вместе с женщинами, шли копать картошку и наши недавние попутчики.

Надежды Седого на скорое возвращение в Черкесск рухнули: у полевого вагончика торчала длинная фигура полицая. Казалось, он все время глядит в нашу сторону, дожидаясь, когда мы появимся на дороге. Открытый ее участок пришлось обходить.

Выручили подсолнухи, что тянулись справа, а после Ильичевская балка и вовсе скрыла нас из виду.

Разделяться не стали. Идти всей четверкой по степи было веселее, короче был путь, но его впереди оставалось больше половины, и все это по густой пыли и солнечному пеклу. Кто-то вспомнил: «Скоро в школу!» По-хорошему бы нам не степью в колхоз пробираться, а уже с книжками в 9-й класс. Но теперь в родной школе продуктово-фуражный склад Вермахта. Фрицы как раз туда и повезут картошку. С учебой придется подождать, пока вернуться наши. Но когда? Никто не знает.

… Уже после полудня, уставшие, подходили мы к хуторам на взгорье. Там начинался водораздел. Внизу слева блестели соленые озера, впереди начиналась глубокая балка с родниками. Она была границей трех хуторов и поила их обитателей ключевой водой.

Вдоль балки в сторону синевших пятигорских вершин вился бойкий ручей. За ближайшими буграми он впадал в Куму, а речка несла свои воды в сухие Каспийские степи и, по учебнику физической географии, отделяла на Кавказе Европу от Азии.

Напрямую, через речушку, по крутой тропинке вышли прямо на Оленовский колхозный двор.

В тени большого квадратного амбара стояла дедова бричка. Распряженная лошадь жевала сухую траву, на которой похрапывал сам Кузьмич. А чуть поодаль, у двери, закрытой ржавым пудовым замком, с грустным видом сидели на мешках наши девчата. С Машей и Аней приехала еще и Лида Чикова. Они давно уже здесь, но кругом ни души, даже спросить о бригадирше было не у кого, сами же на хутор идти не решались.

Степу с растертой ногой оставили с девчонками и втроем направились по единственной хуторской улице. Вскоре попался босоногий хлопчик в трусах и рваной майке. Он нес из балки полное ведро воды. Добрая примета! Спросили, как найти тетю Пашу.

— А хто ии знаить? Утром бачив, як кудысь ехала на бидарки, мабудь, на поле, — ответил он.

Почти то же самое сказала нам и старуха в одном из последних дворов будто вымершего хутора. Она тщетно пыталась втащить по лестнице, сбитой из жердей, крупную тыкву на пологую крышу сарая.

Груз был ей явно не по силам. Пришлось помочь. Подняли не только эту тыклушу, но и весь урожай — с десяток серых спеющих гарбузов.

Бабушка не сразу нас отпустила. Из погреба достала крынку кислого молока и отрезала по ломтю мягкого, еще горячего хлеба.

От угощения не отказались. Лепешки наши давно были съедены, и обед пришелся в самый раз. Такого вкусного молока и хлеба я не ел никогда в жизни. На прощание хозяйка посоветовала:

— Та вы, хлопчики, не спешить уезжать. Параська все одно вернется. Свою пшеницу получите. Она зараз сама раздает хлеб людям, чтоб не достался поганым нимцям. А воны, прокляти, уже тут побували. Третьего дня увезли с мэтэхве скотину и свиней. Теперь черед за хлебом.

Приветливую старушку поблагодарили за еду и совет. Пора было возвращаться.

Недалеко от колхозного двора остановились, постояли у здания школы, где жили летом. Дверь не заперта, вместо замка кольца связаны куском веревки. Пустые классы раскрыты. Заглянули в спальню мальчишек. Окна в обрывках рыжих газет, на полу так и осталась родная солома. Не хватало только наших старых пальто и ватников, что служили постелями.

В классной доске торчал знакомый ржавый гвоздь: на нем раньше висела наша карта с контуром фронта из булавок, обтянутых авиамодельной резинкой. Последние мальчишки ушли отсюда, когда гибкая линия прогнулась до Армавира. Теперь карта снова у нас на чердаке. Резинку все растягиваем, но поправки вносим, следуя слухами. Потому и фронт — то дальше, то ближе. Сейчас на юге линия изогнулась прямым углом с вершиной у Нальчика. Стороны угла направлены на Сталинград и вдоль Кавказского хребта к морю.

Половина двери в маленькую учительскую сорвана и брошена рядом. У входа валяются пузырьки и пакеты с химическими реактивами. Часть из них высыпана в коридоре прямо на пол. Видно, кому-то очень нужна была посуда. Нас же, искушенных кое в каких химических чудесах, больше интересовало содержимое. Пересмотрели все остатки и нашли немало нужного: пачку нашатыря (незаменим при пайке и заливке электрических батарей), банку едкого калия (электролит для аккумуляторов), пакет гипосульфатита (фотозакрепитель), наконец, целых две упаковки хлористого натрия!

Удивились: как он мог сохраниться? Сейчас поваренная соль на вес золота. За стакан ее на базаре платят сто рублей или десять фашистских марок.

Последнюю склянку Виталий выкатил из-за дверей. Пробка открылась, на пол посыпались бурые кристаллы. На этикетке КМnО4, химическая добавка для добычи огня способом предков. О спичках-то давно позабыли! Вата, смоченная насыщенным раствором марганцовки, а затем высушенная, возгорается при первой искре от древнего кремня!

Уже за одним только этим пузырьком стоило идти сюда на хутор! В своей школе, еще осенью, выцыганили все до кристаллика у нашей химички Ольги Семеновны.

В полутемной учительской, заваленной школьным имуществом, внимание привлек небольшой ящик на книжном шкафу, накрытый кипой газет и журналов. По форме и размерам он очень напоминал заводской радиоприемник. Не может быть! Но через несколько секунд Виталий подавал серый, покрытый дерматином коробок с черными лимбами и маленьким окошком — настоящий БИ-234!

Трое мальчишек радостно вскрикнули! В адрес директора Оленовской школы, злостного нарушителя приказа властей, посыпались добрые слова.

А может, этот приемник никогда не работал, и поэтому везти немой экспонат в город не имело смысла? Как бы там ни было, но аппарат чудом уцелел, избежав участи своих собратьев из Дома связи. Что ж, он в самое нужное время попал к нам в руки. О такой трехламповой электронной машине мы, радиолюбители, раньше не могли и мечтать. Сейчас это была великая находка! Все остальное, даже заработанная пшеница, сразу потеряло всякое значение. Хотелось все бросить, лететь домой, скорее на наш чердак «Антилопу», быстрее включить приемник, услышать Москву, узнать, где наши.

Радость, однако, несколько померкла, когда вспомнили, что нет анодных батарей. Но дело поправимое, придется только набраться терпения и дольше повозиться. В крайнем случае восстановим старые, отцовские. Целый ящик этих стеклянных стаканчиков с углем и цинком до сих пор валяется в сарае, а электролит для них отыскали здесь, в школе.

Приемник осмотрели. Тут же избавились от громоздкого и ненужного футляра, лампы вытащили, а небольшое шасси аккуратно завернули в карту земных полушарий.

В школе решили больше ничего не трогать: и тащить тяжело, и, возможно, здесь, на хуторе, оно надежнее и лучше сохранится.

Дверь в учительскую поставили на место, придвинули к ней парту, Фэд, выходя последним, туго, по-хозяйски, закрутил кольца проволокой.

За углом школы, на другой стороне улицы, рядом с бричкой Кузьмича увидели двуколку бригадирши. Из открытого амбара девчонки со Степой выносили первый мешок пшеницы. Значит, и здесь удача!

Тетя Паша встретила нас как родных, окликая по именам. Разрешила брать зерна сколько увезем. О норме спорил только Кузьмич: «По мешку на душу, больше Сивая не потянет!»

Все вместе принялись просить деда, уговаривать: и что дорога домой под уклон, и помощь наша рядом, где будет тяжело — подтолкнем или придержим.

Старик долго бурчал, вспоминая ненадежную бричку, а потом вдруг сразу увеличил норму вдвое. Видно, поверил в наши силы.

Разгадка пришла позже, когда насыпали второй мешок самому Кузьме. Он тут же притащил еще два: «А это кобылке!»

Виталий не удержался, спросил с хитрецой:

— А что, деда, как не потянет Сивая?

— Дык своя ноша спину не давить! Но ежели упрется ленивая, мы твои мешочки и скинем с возу! — подмигнув, отшутился он.

Дело кончили скоро. Спешила и помогала сама бригадирша. Торопились и мы. Надо было приехать до комендантского часа. Но под самый конец пришлось задержаться. При погрузке один из мешков развязался, зерно посыпалось на землю. Старый казачок забраковал нашу работу:

— Эдак, робяты, всю дорогу до самой Пашинки засеем озимыми! — и принялся сам перевязывать мешки. Делал он это мастерски. Мы только успевали следить за крючковатыми пальцами. Они ловко складывали край мешка в тугую гармошку, моментально набрасывали шпагатную петлю и накрепко затягивали.

Через четверть часа прощались со щедрым хутором. Домой Сивая топала охотнее, несмотря на большой груз, хотя кое-где пришлось помогать. Тогда к главной, лошадиной, прибавлялось еще семь молодых упрямых сил, и воз легко перекатывался через буераки и балочки.

Весело катилась следом и наша дружная компания, будто не было вокруг ни войны, ни немцев, а мы, как в доброе мирное время, возвращались домой из очередного трудового похода в колхоз.

Вспоминали былые школьные истории, наши проказы на уроках, смеялись, шутили, читали стихи, громко пели любимые песни. А когда захлопали в ладоши и над степью понеслась шумная кавказская лезгинка, Степан, позабыв про свою набитую ногу, пустился с Аней в пляс. То был коронный номер сестры и брата Бабаханянцев, любимцев публики наших самодеятельных концертов.

Даже без музыки и ярких черкесских костюмов веселый танец захватил все вокруг, очнулся и дремавший в бричке Кузьмич. Он по-молодому засмеялся и со свистом начал отбивать залихватский такт по мешкам своим ореховым кнутовищем, будто рубил, как в далекой юности, острой казацкой шашкой.

Виталий, шагавший рядом, напомнил ему об этом. Старик ответил запоздало:

— Что было — то было! — и рассказал нам забавную историю.

— Давно, видать году в девяносто втором, забрали меня, новобранца, в учебный полк. Обмундировали, ружье и шашку выдали и коня, конечно, — все чин по чину. И надо ж было в первую ночь попасть дневальным на конюшню. Время теплое, кони во дворе, я и хожу вдоль коновязей туда и обратно.

Вдруг глядь — на копешке серый кобель примостился и ну на меня рычать! Ах, ты, думаю, собачий гад, зараз проучу, как коням сено портить, а заодно и саблю спытаю!

Вытянул ее, селедочку, подошел и только хрясь серого поперек! А что ж вы думали? Как кинется на меня песья кровь, как загавкает пуще прежнего, да так и норовит схватить повыше да поспособнее. Я и про саблю забыл, бегом в конюшню да на ящик с овсом так и сиганул. А сам думаю: подвела шашка, видать, тупая, не точеная.

Пес ешо порычал у дверей и сбег. Утром приходит с проверкой вахмистр, я и спроси:

    Ваш бродь, а когда оселки выдавать будуть, чтоб саблю подточить?

— Ты, Ярковой, вижу, белену тут ночью ел. Кто их точит? Они и так востры!

Я рассказал ему про ночное чудо.

    А как же ты рубил? — спытал он.

    Ды как палкой, поднял та вдарил.

Вахмистр за живот так и схватился! Хохочет вприсядку, слова сказать не может. Наконец, пришел в себя:

— Эх, казак, казак! Ведь и саблей рубить умеючи надо, с оттяжкой!

Мы дружно расхохотались.

— А откудова мне было знать те хитрости, коль и отца родного не помню, сиротой рос. Опосля обучили и этому ремеслу. В четвертом году по япошкам добре прошелся. Они ж меня и наказали. И этим гадам зараз спуску б не дал, да куды ж воевать с полуступней, и за спиной многовато — скоро восемьдесят. Но нутром своим чую — дальше Кавказу немец не пройдеть. Этой зимой погонють их, гадов, до самой Германии! Попомните мое казацкое слово, робяты!

И нам этого очень хотелось, и было приятно видеть в древнем Кузьмиче единомышленника. Вскоре, однако, действительность вернула нас на землю. Фэд первым  заметил вдали в Ильичевской балке серый грузовик. Видимо, фрицы загружали последнюю машину.

Тащиться мимо всей гурьбой да еще с полной телегой не решились. Кузьмич согласился переждать, а заодно и покормить кобылку. Она быстро свернула в густые подсолнухи и тут же принялась жевать самые сочные. Мы тоже поддержали Сивую на поле, но выбирали семечки поспелее. Не забыли и утренний совет Седого — нарезали подсолнечных  шляпок и набили несколько оклунков.

Как пригодились они нам чуть позже, вечером. Но не успели передохнуть, а Кузьмич докурить свою «козью ножку», как закудахтал мотор, и семитонный «рено», к нашей радости, двинул в сторону города. немцы забрали  на этот раз и грузчиков. Тяжкий рабочий день наших знакомцев закончился только вечером.

Дорога освободилась. И хоть до дому оставалось не более десятка километров, но солнце уже прижималось к западу. Нам надо было поспешать.

Тяжелую бричку вытолкнули с поля дружно, всем табором, а дальше Сивая сама размеренно пошагала по пыльному проселку.

Час спустя, когда на горизонте уже виднелась вершина Псыжской горы и солнечный диск касался ее ровной линии, оттуда, с запада, услышали гул самолета. Степа своим музыкальным слухом сразу определил: «Наши бомбовозы!»

Пока прислушивались и раздумывали, высоко в небе показались два наших самолета. Встречали своих краснозвездных громким троекратным «Ура!» Может, на этот раз попадут по Кубанскому мосту! Три дня назад его уже бомбили, но разорвались фугаски далеко от цели на голых Дружбенских буграх.

Молчали немецкие зенитки. С Псыжского аэродрома не взлетел ни один их самолет.

Бомбардировщики спокойно прошли на восток. Неужели так и улетят дальше? Но нет! Вот они развернулись над Пятигорской горою, чуть-чуть снизились и снова пошли на невидимый для нас город.

Вскоре один за другим глухо прогремели четыре взрыва. Поднявшиеся следом темные столбы пыли и дыма помогли точнее определить место. На этот раз был не мост, а что-то ближе к центру.

— А может, прямо на площади! — помечтал Виталий. — Там для бомбежки столько целей: и городская управа, и биржа труда, и полиция с жандармерией. А в нашей ДТС (детская техническая станция) — резиденция самого герра коменданта гауптмана Тайке! Наконец, два огромных этажа Дома Советов, до отказа забитых ранеными фашистами.

— Но только чур не в мирных жителей! — дополнила Маша. Всем была памятна середина августа, когда хоронили взрослую школьницу — единственную жертву стокилограммовой бомбы, угодившей в завалюху на улице Молотова недалеко от вокзала.

— Летчикам сверху виднее, — горько пошутил Фэд.

А неуклюжие ТБ-3, сделав свое, не спеша уходили за солнцем в сторону гор и Черного моря.

 

***  

 

Как ни понукал кобылку Кузьмич то кнутом, то словом, как ни подталкивали тяжелую бричку всей компанией, но Сивая ни шагу не прибавила. Мы явно запаздывали. И пока медленно спускались с крутой Бессмертной горы на маленькую Трудколонскую, густые сумерки уже окутали город.

Виталий и Фэд ушли к переезду в разведку и скоро вернулись радостные: шлагбаум открыт, полицейских нет! Телега снова заскрипела по гравию. Но несколько минут спустя, у самого мостика, нас громко окликнули:

— Стой, кто идет? — в темноте щелкнули затворы винтовок. По железнодорожной насыпи навстречу выходили двое полицейских. Один закрыл шлагбаум, второй пошел к бричке.

— Кто такие?

— Та мы, дядя, школьники, — по уговору затянул Степа своим тонким голосом, — везем из колхоза заработанную пшеницу.

Полицай, щупая мешки, громко забубнил:

— Знаем мы вас! Такие вот школьники и бродят кругом по степу, а вечером Советы бомбять в гостиницах господ охфицеров!

Ага, мелькнуло в голове, слышны отзвуки сегодняшнего налета! Полицай продолжал:

— Зараз отправлю вместе с бричкой в полицию, там быстро разберутся, какие вы школьники.

— Слухай, Петро, — окликнул его Кузьмич, — не бери греха на душу, отпусти ребятишков с миром. Ить свое, заработанное везут дети!

— Никак ты, дед Кузьма? Сразу не признал в темноте! Ну, коль соседи тут объявились, може, и пропущу, — он замолчал, что-то соображая, потом закончил. — Только вот что, дед, как поравняешься с моим двором, хай школьники скинуть через плетень пару мешочков. Понял? Открой там шлагбаум, Пантелей!

Поехала бричка, за ней девчонки и мы с оклунками.

— А ну стойте! Что в мешках? — снова заорал Петро.

— Сладкий Сталин-шоколад, пан полицейский, — четко отрапортовал Виталий.

— Ишь ты, как теперя про вождей мудро говоришь! Да и быстро ж узнали, что и как зовется! Ну-к, раскрой мешок.

Виталий снял ношу с плеча, опустил к ногам и принялся медленно развязывать оклунок. Полицай запустил в него свои лапищи, извлек охапку подсолнечных шляпок.

— Нам тоже ночь коротать! Ну пошел, догоняй повозку!

На самом дне мешка лежал укутанный в карту мира радиоприемник. За три недели оккупации это уже третий чуть не стоивший нам жизни случай.

Припомнил я и удачное бегство из Дома связи, где на принудработах разбил баллон кислотой, и футбольную свечу, что сделал нашему фанерному-двухламповому горный егерь, и полученное за приемник наказание.

Но сегодня нам удивительно повезло! Из разговоров выяснилось: благополучный исход у переезда вовсе не был простой случайностью. Оказалось, что все мальчишки в ту тяжкую минуту, по давней школьной примете, крепко держались за пуговицу.

 

2-е сентября.

Молчит по-прежнему городской водопровод. В колонках пусто. По воду, как и за дровами, ходим на Кубань. Из всех домашних дел это самые приятные. Выполняем их с удовольствием. Так проще всего уйти из дому при полном родительском согласии. Ведра в руки, коромысло через плечо, и мы с Фэдом уже за калиткой.

Сегодня нашим мамам вода понадобилась во второй половине дня. До обеда возились с радиоприемником. Заняться им вчера не было времени. Весь день ушел на хозработы. Трижды мотались со своими тачками на улицу Осипенко, это почти у железной дороги. Там, у Маши, позавчера ночью пришлось оставить свою пшеницу. Теперь небольшими порциями, прикрывая оклунки травой и бурьяном, благополучно перевезли все домой.

Позже успели побывать на двух мельницах. Молоть удобней на Поповой, что рядом с Витом. Она ближе, да еще и знакомый рабочий подсказал нам, когда лучше на той неделе привезти зерно.

А сегодня с утра распеленали ставший теперь окончательно нашим «БИ». Доставили его на «Антилопу» в отличном состоянии. Собрали, почистили, даже продули пыль автомобильным насосом. Не удержавшись, подключили банку от газоновского аккумулятора. Лампы накаляются, но аппарат без анодных батарей, конечно, молчит.

В старых отцовских цинк уже превратился в серую пыль. Пытались нарезать новых пластинок из школьных элементов Грене, но после удачного начала Фэд чуть-чуть поднажал на лобзик, и последняя пилочка хрустнула под наши громкие вздохи.

Виталий обещал посмотреть ножовочное полотно дома, в инструментах отца. Может, прихватит с собой на Кубань. Это единственная надежда.

На Набережную спускались крутой тропинкой мимо цемзавода и, пока внизу не появился Вит, свернули в старый заброшенный сад.

Отсюда, с половины горы, заводской двор как на ладони. Хозяйничают тут немцы. Подъезжают груженые машины, видно с ж. д. станции. Солдаты сами снимают тяжелые ящики.

У некоторых отстегивают крючки, открывают крышки, осматривают содержимое.

Кое-что успеваем рассмотреть и мы. В одних ящиках маленькие, размером с полкирпича, противопехотные мины, в других большие, как перевернутые черкесские сковородки, противотанковые, в третьих аккуратными рядами, с головкой-грушей и удлиненным хвостом, понятно — для миномета. Много ручных гранат на длинных деревянных ручках, снарядов и других, незнакомых нам боеприпасов.

Было ясно, что здесь теперь склад.

Ящики уносят и аккуратно укладывают под навесы. Раньше там хранили выпускаемый заводом цемент, а с осени 41-го, когда производство остановилось, устроили склады Даусузского лесного комбината. Вместо школьных парт и классных досок он начал делать для фронта лыжи, легкие сани, лодки-волокуши. Отправить все зимой не успели, а жарким летом на фронтах было не до саней. Тут, под навесами, они и дождались немцев. Завоевателям эти трофеи, как видно, тоже ни к чему: их попросту выбросили на середину двора. Грузовики, разворачиваясь, наезжают на деревянные холмы, и трещат под тяжелыми колесами лыжи и сани.

Хорошо, что в первые дни, пока не устроились тут фрицы, мы успели выбрать и унести по паре добрых лыж. Таких — настоящих — у нас никогда еще не было. Теперь лыжи на «Антилопе», дожидаются с нетерпением снега.

В ближний угол двора, под самую гору, сбросили полмашины небольших красно-желтых треугольных флажков на металлических штырях. Такие указатели с надписью «Achtung minen!» мы уже встречали. Их немцы втыкают у минных полей, предупреждая своих.

Завод с давних пор наш близкий знакомый. Сюда часто приходили с Эдиком. Его отец был директором завода. Поднимались по крутым мосткам из досок и бревен до самого верха к бункеру. Заглядывали в большую квадратную дыру. Слушали, как гудело в печах пламя, как гремели шаровые мельницы, разминая в муку мергель.

Его подвозили в вагонетках рабочие по рельсам прямо к люку, ковш опрокидывали, и белые куски глины с грохотом летели вниз.

Цемент, правда, получался плохим. Иногда подходивший к нам Марчихин-отец горько шутил: «Выпускаем серую пыль в глаза! С цементом у нее общее только название».

Но лучшего взять было негде, потому и этот «глиняный песок», как окрестили цемент строители, весь увозился на стройки.

Сырье добывали рядом, в карьере разрытой горы, кирками и лопатами. Глина здесь выходила наружу большими залысинами и окрашивала кручу в белый цвет. Оттого и улицу, что начиналась у самого обрыва и тянулась мимо нашей школы к Покровской церкви, станичники называли Белоглинской.

Под крышей второго навеса, у западного кирпичного забора, солдаты складывали большие желтые саманы. Они очень напоминали прямоугольные головки голландского сыра. Было непонятно, зачем здесь эти «сыры». Их снимали прямо с кузова грузовика, а следом подъезжал и дожидался своей очереди еще один, с таким точно грузом. Наверное, взрывчатка! Надо спросить у Николая. Он, конечно, знает.

В узком промежутке между навесом и заводской конторой уходила под забор ливневая канавка. От сада ее отгораживала легкая проволочная арматура. То был наш законный черный ход. Им пользовались, когда на вахте стоял длинный и худой, с пустым правым рукавом, заткнутым за пояс, красный партизан — Якуш. Он хоть и впускал нас, признавая своими, но вечно бурчал: «Опять, бездельники, бродите! А матери, небось, с самого вечера у самом хвосте?» — и показывал уцелевшей рукой на длинную, уходившую к Кубани хлебную очередь у заводской лавки.

Теперь место Якуша занимал немецкий часовой. На шее автомат, на поясе — палаш, из закатанных до локтей рукавов мундира торчали его здоровые и крепкие лапы. На голове пилотка. Но три дня назад, кажется, этот же самый стоял в надвинутой на глаза каске.

Зачем она тут нужна? Видно, одевают по желанию, чтоб казаться страшнее.

Солдат как заводной. Вначале две-три минуты стоит неподвижно у ворот. Потом поворачивается налево и медленно цокает шипами горных ботинок по булыжнику к двери магазина, забитой досками. Там делает «кругом», идет назад без остановки до самой горы и возвращается в исходное положение.

Подумали с Фэдом, что если часовой и ночью один да ведет себя на манер этого, то наша тайная калитка, если не заложат ее фрицы ящиками, всегда пропустит нас в склад боеприпасов.

Пока вспоминали, как проще было убирать решетку и когда ею пользовались последний раз, внизу показался Виталий.

Шел он без ведер, вода у них дома — протока рядом, но с мешком и веревкой. Его козырной уход из дому — «За дровами!»

По заросшей бурьяном садовой дорожке спустились на Набережную и мы. Улыбающийся Вит вытащил из-за пояса новенькое ножовочное полотно.

Сегодня же продолжим работу! Эта пила потолще и сломаться не должна. По улице направились к Кубани. Минули два мостика через малую и среднюю протоки. Хотя воду можно брать и здесь, но мы идем дальше — на большую Кубань, к большому мосту. Там немцы начали строить новый мост, рядом со старым, который наши, отступая, так и не успели взорвать.

Работают пленные. Человек десять в рваных гимнастерках и брюках, кто в ботинках без шнурков, а кто и вовсе босиком, сидят на обочине дороги. Все худые, изможденные, хмурые. Видно, ждут стройматериалы. Среди них и дядя Вася, наш недавний знакомый из Рязани. Обращается к нам: «Эх, хлопцы! Покурить бы!»

Высыпаем с Фэдом из карманов все, что припасли на этот случай, в черные, шершавые ладони красноармейцев.

— Спасибо, ребятки! — три самокрутки с махоркой-самосадом пошли гулять по кругу.

— Не слыхали, как там у наших на фронте?

В ответ толком сказать ничего не можем. По слухам, идут бои на перевалах, под Нальчиком, на Волге. Говорят даже, что сдали Сталинград!

— Брехня! — сказал дядя Вася. — Все это только слухи. Обидно, что правды никто не знает.

Нам с друзьями еще обиднее. Один, почти готовый приемник, разбили недавно фрицы; другой, фабричный, уже второй день отдыхает молча на чердаке сарая. Сегодня же продолжим резать из цинка пластинки, завтра подпаяем проводнички-выводы, и батарея готова. Вечером приемник должен работать!

Тут в нашу сторону заорал с моста часовой: «Вэг! Вэг! (Прочь! Прочь!) Ну и черт с тобой! Уйдем. Тем более, что дома давно ждут воду, а нас — великие дела.

Однако большие дела начались значительно раньше — уже здесь, на Кубани. Когда, возвращаясь, прошли мосток, где протока делится на два рукава и обтекает Свидин остров с садом и трехэтажной дачей, увидели, что брод переехала машина. Ее высокая серая будка остановилась на нашем берегу. Из кабины выпрыгнул какой-то офицер и окликнул нас: «Комен, зи гер!»

Удивились вежливости. Подошли. Ставим на траву свои ведра. Нет, показывает, берите их в руки: надо помыть машину.

Что ж пан, мыть так мыть! Нам теперь все равно, деваться некуда. открылась задняя дверь. Из будки на песок выпрыгнули еще трое.

Хохот, брызги, шутки! Моются грязные фрицы в чистой кубанской воде.

Меня с ведром втолкнули в фургон. Узкий проход и я в небольшом кубрике. По бокам подвесные койки, впереди стол, заставленный аппаратурой. Под столом разглядел батарею аккумуляторов. Справа на столе телеграфный ключ и несколько пар наушников.

— Да это же радиостанция! Из приемника, что стоит сбоку в красивом деревянном футляре с фирменной надписью «PHILIPS», — бравурные немецкие марши.

Молодой радист, на вид мой ровесник, щуплый и конопатый, достает из-за стола тряпку, бросает мне — мой пол!

Начал вымывать из всех углов накопившуюся грязь. Виталию и Фэду досталась вся наружная пыль. Мы трудимся, а солдаты, раздевшись до трусов, резвятся у речки на лужайке. Что-то вроде нашей чехарды после купания.

В рубке радист наводит порядок — протирает аппаратуру, собирает на столе бумажки, рассовывает по койкам и шкафчикам какие-то вещи. Взял со стола небольшой охотничий нож с красивой ручкой из рога, вложил в кожаный чехол и сунул под подушку. Добрый нож!

Несколько раз в мой адрес: «Шнель, шнель!» (Быстро, быстро!) Видно, и этому не терпится выпрыгнуть из душной будки на волю.

Потом приглушил музыку, щелкнул переключателем — засвистела на все лады морзянка. Своя или чужая — поди разбери!

Год назад, в ОСОАВИАХИМе, тов. Черкашин, обучая нас азбуке Морзе, заставлял считать точки и тире. Еще тогда кто-то из мальчишек говорил: «Чепуха все это! На «счет» прием годится только для зачета на значок «Активисту-радиолюбителю», а по-настоящему — надо все знаки петь!»

Но как петь, он не знал. Не знал, наверное, и сам Михаил Иванович. А теперь жаль, очень жаль! Радист снова щелкает переключателем. То вправо повернет, то влево, глядит на приборы. Открыл отсек сбоку, вынул одну за другой две тяжелые упаковки, пригнулся и опустил их на пол. «Бух, бух!» — заохали доски.

Глянул я и не поверил своим глазам — рядом с тряпкой лежали сухие анодные батареи! У меня засосало под ложечкой.

Конечно, меняет питание. Наверное, подсели, но для нашего «БИ» это целая энергобаза!

Протираю пол, а самого так и подмывает спросить: «Можно выбросить?» Но боюсь — а вдруг это для какой-то другой цели?

И снова сомнения: а если сам выбросит, да еще в речку? Тогда все пропало!

Наконец конопатый поставил в отсек новые батареи. Опять зашипело и засвистело в головных телефонах. Решаюсь: «Их канн дас гераус?» (Я могу это выбросить?)

— Я, я! Натюрлих! (да, да, конечно!) — крикнул громко молодой фриценок, удивленный родной речью. Он весело глянул в мою сторону: «Зи шпрехен аф дойч?» (вы говорите по-немецки?)

— Да, да! — в тон ему почти закричал я. — Nur wening. (Хоть и мало, но говорю!) Взял батареи в руки и по очереди бросил подальше в траву.

Уже домываю тамбур. Слева крохотный отсек с маленьким движком. Рядом с ним что-то вроде динамо, видно, для зарядки аккумуляторов. В нишах удобно закреплены емкие — двадцатилитровые — канистры, невыносимо прет едучим немецким бензином. Наш в сравнении с этим — душистый одеколон.

Радист уже успел сбросить одежду. В одних трусах напирает на меня: «Генуг, генуг!» (Довольно, довольно!) И на ходу задвигает дверь в вонючий отсек.

Уборка закончена, спускаюсь по складной металлической лесенке. Сверху хорошо видны в траве батареи. На радостях протер даже ступени. Теперь бы скорее уехали! Из раскрытой двери и окон фургона гремит немецкая музыка. Следом за мной: «хо-хо-хо!» — с хохотом прыгает на песок последний из команды и бежит прямо к воде. Остальные четверо уже закончили купание. Курят, отдыхают на зеленой лужайке.

Подхожу к друзьям. Им повезло — всю будку мыть не понадобилось. Шофер указал только на кабину и стекла. Заканчиваем втроем, и я рассказываю о чудесах с батареями. Товарищи верят и не верят. Вит, протирая стекло, глянул с подножки в траву — мордаха засветилась. Радостно кивает головой в такт немецкому маршу: «Есть, есть, есть!»

Как долго еще будут отдыхать фрицы?

Мы не спешим. Выжидаем, вылизываем каждое стеклышко.

Но вот на лугу заметно зашевелилась голая команда. Натягивают брюки и мундиры.

Кто-то кричит радисту: «Шнель, шнель, Курт!» Значит, торопятся, значит, скоро уедут!

Подошел шофер, осмотрел нашу работу. Даже похвалил: «Гут, гут! Генуг!» и начал заводить мотор.

Мы положили мокрые тряпки на подножку, отошли к мосту и занялись своими ведрами.

Весь экипаж уже был на месте, лишь спешил к машине, выжимая на ходу трусы, последний радист. Курту после купания так и не удалось погреться на солнцепеке.

Бегом из воды влетел он прямехонько в будку. Фургон задрожал, дернулся на гальке и, разворачиваясь, поехал задом прямо на батареи. Я слышал, как они хрустнули под колесами, ясно видел, как разлетались в стороны цинковые цилиндрики. Все пропало! Я вздрогнул и крепко зажмурил глаза.

Через несколько секунд Виталий толкнул в бок: «Раф! Кажется, пронесло!» Машина уже двигалась вперед, к грейдеру. Одна батарея перевернулась и стала «на попа», другая мирно лежала на траве. Значит, только померещилось! Только показалось!

Метров за двадцать, перед самым подъемом на шоссе, автомобиль вдруг остановился. Из открытой задней двери, сквозь гул мотора, радист что-то кричит и машет нам рукой. Что придумали еще эти фрицы?

Услышал: «Аймер, аймер!» — понял, что им нужно ведро. Подаю в руки Фэду свое старенькое — неси, черт с ними! Расплачиваться чем-то надо за оставленный подарок.

Но немец делает рукой отрицательный жест и показывает на другое, что поновее. Пришлось отдавать ведерко покрепче, на котором еще блестели следы цинка.

Когда машина двинулась в сторону перевалов и будка скрылась за поворотом, все трое бросились к батареям. Легко высвободили ту, что колеса вдавили в мягкий грунт, обтер травой. Настоящая наша БАС-80! Даже надписи у выводов те же самые — 40, 60, 80 Вольт! Только вместо проводников у них — гнезда.

Тут же пробую напряжение «любительским вольтметром» — касаюсь пальцами самых крайних — передернуло током, аж в глазах заискрилось!

Есть, есть энергия!

Вторую испытывают по очереди друзья. Их тоже треплет немецкая электродвижущая сила. Фэд от неожиданности даже выронил батарею из рук. Значит, цела и эта!

На зеленом лугу началась радостная пляска. Хором посылаем фашистам вслед низкое «Данке шейн!» — за ЭДС, доставленную на берега Кубани из самого Фатерлянда.

Виталий тут же вносит поправку: «Спасибо не только за батареи, еще и за гаечный ключ на все случаи жизни!» Он вытащил из кармана похожий на мотоциклетный шатун, с ладошку величиной, накидной ключик. В каждой его головке пять граненых отверстий.

Такого технического чуда я не видел даже у знаменитого пашинского автомеханика, старичка Иличева, когда учился зимой в мотоклубе на курсах мотоциклистов.

Короткая ребристая ручка со штампом «CHAМPION»[14]. Настоящий чемпион! Им можно отвернуть любую из десяти гаек самых ходовых размеров.

Оказалось, Вит успел прихватить его из инструментального ящика в кабине и теперь уверял нас, что там лежало два, совершенно одинаковых. Если так и если в глазах у нашего друга не двоилось, то будем считать  экспроприацию просто дележкой. Этот карманный инструмент нам крайне необходим при встречах с брошенной техникой. Вспомнили, как мучались недавно под горой, снимая с трактора магнето одними плоскогубцами.

Домой, конечно, летели. Подгоняли и радость, и нетерпение скорее включить приемник.

Шли так быстро, что даже ведра Фэда, лучшего из нас троих водоноса, не выдержав качки, стали обильно поливать дорогу.

Взбунтовавшуюся на коромыслах воду пришлось усмирить ветками сломанной сирени.

Тяжелое ведро, что несли мы с Виталием, хоть и раскачивалось, но двигаться не мешало. В нем, накрытые сверху вязанкой хвороста, лежали драгоценные трофеи.

Минут через десять всей компанией благополучно входили к нам в разгороженный двор. В закутке между домом и пристройкой, у крохотной печурки, нетерпеливо дожидались кубанскую воду наши с Фэдом матери.

Моя глянула на ведро с хворостом, удивленно спросила: «А где ж вода?»

— Сегодня, Алексеевна, немцы урезали норму вдвое. Забрали у Рафа на Кубани ведерко. Вот вам ровно половина, — ответил Фэд. Он поставил на столик рядом с печкой снятое с коромысла ведро.

Вторую половину понес к перелазу в свой двор.

С низкой скамеечки поднялась и вслед за сыном пошла Степановна.

Куцый рассказ Феди пришлось дополнить выдумкой про второе ведро, оно, как на зло, прохудилось и потому его заполнили травой для нашей козы.

Но потери невелики. На «Антилопе» есть целое, да и то, что с дырой, запаяем сегодня же.

Вит отвязал хворост и ровной кучкой сложил его у печки: «А это вам и дрова в придачу!»

На сегодня двум мамочкам воды достаточно. Третьей, Филипповне, что ждала топку на Набережной, успеем принести дров вечером.

До заветного чердака оставалось два десятка шагов. Миновали двор, прошли через марчихинский сарай и по веревочной лестнице поднялись наверх.

«БИша» терпеливо поджидал нас на плоской крышке пустого улья, поблескивая в полутьме своими тремя радиолампами.

Минуту спустя я уже присоединил к немецкой батарее последний проводник, а Виталий приспосабливал мне на голову мою долю разделенных пополам наушников.

У левого уха тихонько затрещало, но других признаков жизни аппарат не подавал. Сразу подумалось: «Пустяки, кто-то зацепил и случайно выдернул антенну!»

Так оно и оказалось. Вит успел заметить пустое гнездо и, захватив провод, растянутый под чердачной крышей, воткнул его на место. Изменений это не принесло. Приемник упрямо продолжал молчать.

Тут из квадратного люка над марчихинским отсеком поднялась густая шапка волос, а за ней и уши Фэда, уже настроенные на Москву.

Но радость его поблекла, когда увидел наши постные, растерянные лица. Неисправность явно была серьезная.

В иные времена подобный каприз только подогрел бы радиолюбительский пыл, но сейчас это вызывало тревогу и неуверенность — справимся ли? Тем более — приемник фабричный.

Все вместе склонились над незнакомой схемой. Федя, вспомнив, протянул мне ключ от нашей квартиры. Мать зачем-то позвали дальние соседи, и она попросила из дому не уходить. Отец до сих пор не возвращался. Еще до обеда ушел он приятелю-земляку чинить зажигалку.

Вдруг ржаво запели навесы Надиного сарая, над которым сидела наша троица. Кто-то входил в давно заброшенное соседкой хранилище, верно служившее нам запасным входом.

В открытую дверь ворвалось солнце, осветив все внизу. Мы припали к щелям и замерли.

Вначале показалась кривая, видимо, из плетня добытая палка, за ней тяжело ступали солдатские ботинки на толстых подошвах, обрамленные стальной бахромой. После показался их хозяин — тощий долговязый немец.

Оглядевшись, он остановился и выпрямился на середине сарая. Теперь голова фрица почти касалась потолка. Ее отделяли от нас только доски.

Впервые так близко разглядывал я цветок эдельвейса на пилотке фашиста, автомат на груди, бурую шерсть ранца и скатку за плечами. На поясе фляга, покрытая сукном, кинжал и ребристый бочонок противогаза на боку. Из-под пилотки торчал длинный тонкий нос и топорщились белесые мохнатые брови. Казалось, что немец сейчас поднимет голову и глаза наши, через щель в досках, встретятся. Но смотрел он в пол, перебирал палкой хлам, вроде что-то отыскивал. Нащупал старую галошу, подтянул ее. Стал внимательно разглядывать. На кой черт ему понадобилась эта рвань?

Потом медленно прошел с галошей к пустому ящику, что стоял у дальней стены и выполнял для нас роль ступеньки. Там снял ранец, приставил его к стене, посмотрел вверх и покрутил головой.

Неужели гад учуял лаз на чердак, который прикрывала доска?

Было похоже, что фашист собирается к нам и встречи не миновать.

Мы глянули друг на друга, решаясь на самое худшее.

Молча согласились, что бежать некуда, что немца будем встречать здесь, на «Антилопе».

Но враг почему-то не торопился. Он перевернул ящик на бок и сел на него. Фанерная коробка из-под мыла раскатисто охнула, но не развалилась.

Солдат, кряхтя, расшнуровал и снял правый ботинок. С трудом стянул мокрый от пота носок, пошевелил растертым до крови большим пальцем. Вот оно что! Ему просто необходимо сменить обувь.

Про себя мы облегченно вздохнули, моя рука так и не успела дотянуться до края крыши, где в старой телогрейке хранилось наше оружие — плоский штык от СВТ, несколько взрывателей от гранат и короткий морской наган с единственным патроном.

Фриц тем временем вытащил из ранца бинт, перевязал палец, натянул носок и, обернув ступню еще какой-то тряпкой, сунул ее в галошу. Свой ботинок по-хозяйски оглядел, постучал костяшкой пальца о подошву и аккуратно уложил в ранец. Коротким ремешком пристегнул обувку и сделал несколько шагов. Кажется, понравилось.

Не знал, конечно, и не ведал воевавший с первых дней войны хозяин пустовавшего сарая, здоровенный казачина Павло Зеленский[15], что старая его галоша придется по ноге завоевателю.

А тот уже надел на спину ранец, чиркнул зажигалкой, прикуривая сигарету, справил в углу малую нужду и направился к выходу.

И в тот момент, когда казалось, что все страшное позади, нас подвела собственная поспешность.

Наскоро, кое-как воткнутый провод антенны вдруг вырвался из гнезда и своим концом чиркнул по драни. Послышалось короткое: «Ширк!» Солдат в дверях резко обернулся, бросил палку и передернул затвор шмайссера. Медленно ползли секунды — две, три... пять... десять...

В десять раз быстрее и громче колотились наши сердца. Сквозь щели на чердак заглядывала смерть — теперь уже явно.

Фашист не стрелял, настороженно задрав вверх голову. Мы не шевелились. Испытание продолжалось долгую минуту. Что спасло нас, не знаю. Может, солдату показалось, что крышу задела сухая ветка абрикоса, склоняясь над сараем, или слетела с нее птица, нарушив покой, а может, немцу просто не хотелось разрывать тишину автоматной очередью, и он вместо спускового крючка нажал на предохранитель.

Потом нагнулся за палкой, выпрямился, еще раз взглянул на наше убежище и, дымя сигаретой, захромал на улицу.

Какое-то время мы еще лежали на досках в тех же позах, каждый по-своему переживая благополучный исход.

Наконец, Вит тихо проговорил: «Все-таки, братцы, сердце у этого фрица доброе!»

Спорить не стали, может быть, и так.

Незаметно к сараю подошла мать. Ее голос окончательно вернул нас на землю: «Рафик, вы еще там? Подай мне ключ!»

Я поднялся, нащупал в кармане шнурок с ключом и опустил в двадцатое окошко: «Мама, лови!».

Ключ звякнул о камни у двери, не прикрытой солдатом.

Нам оставалось только благодарить судьбу за счастливый финал и за добрых соседей, что задержали мать на эти несколько минут.

Прав был Николай, когда при первой встрече упрекнул нас в беспечности. Сейчас напомнил об этом друзьям. Начался серьезный общий разговор, было ясно, что либо пора кончать с мальчишеской дурью, либо надо прощаться с «Антилопой».

Выбрали первое. Оставлять родной чердак, тем более навсегда, никто не хотел. Мы только расстаемся с бесшабашным детством и былыми вольными привычками. Вводим воинский порядок и дисциплину. Никаких лишних разговоров. Громкость убавляем до шепота и жестов. Никаких хождений, каждый знает и занимает только свое место.

Реже будем здесь днем, добираться сюда лучше с огорода Семеновых, через откидную доску в сарае. Маскировка там надежна. От глаз мы спрятаны высоким плетнем и кустарниками.

Усилим наблюдение за двором и улицей. Будем всегда помнить, что

вокруг нас немцы и полицаи. Внимание и осторожность утроим.

Жизнь на «Антилопе» после визита горного егеря принимала новые,

жесткие правила и формы.

Фэд занял место у смотровых щелей и вскоре сообщил: «За бортом полный порядок. На улице и во дворе ни души». Мы с Витом снова придвинулись к нежелающему говорить приемнику.

— Ах, ты Би-ша, Би-ша... Что ж ты нас подводишь?

На чердаке явно не хватало света, и когда Виталий отодвинул в сторону лист жести и сквозь проем крыши солнце ударило прямо в лоб нашему подопечному, мы принялись внимательно смотреть, шевелить, ощупывать проводники и пайки. Замеряли школьным вольтметром напряжение на лампах — все есть, все в порядке. Легонько стучу ногтем по зеркальному баллону детектора — тишина. Не слышно в лампе металлического рабочего звона.

— Значит, что-и-то, где-и-то? — медленно, по слогам затянул Вит знакомую радиоаксиому Черкашина.

А я тихонько продолжил: «В нашей хитрой радиомеханике, ребята, главное дело — контакт! В нем вся неисправность! Либо контакта нет, где он необходим, либо наоборот, появился там, где он совершенно не нужен!»

Тут Михаил Иванович был абсолютно прав. Так будем же отыскивать эту хитрую точку.

На помощь призвали мелкоскоп — большую, величиной с блюдце, линзу от проекционного фонаря. Все детали схемы сразу выросли в несколько раз. Четыре наших глаза зорко всматривались в каждый узел, каждую паечку.

Второй раз обходим монтаж — все цело, никаких изъянов.

Вдруг Вит кричит: «Вижу, вижу! Вот он, обрыв!» — и тычет пальцем в катушку. Увидел обрыв и я. У самого основания, на лепестке обратной связи разорван тонкий, как волос, проводничок. Не иначе, как наша утренняя работа. Когда продували пыль, видно, шлангом насоса зацепили по тому месту. Сомнений не было, что это и есть та самая точка!

Вит на радостях помчался во двор к печке греть паяльник.

Лезвием от безопасной бритвы я зачистил куцый хвостик и зацепил его за бронзовый лепесток. Может, пока и хватит для контакта?

Волнуясь, включаю питание. Наушники, что лежали на досках, громко, хором запели: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идет война народная, Священная война!»

Фэд замахал руками и зашикал: «Тише, тише, Раф! Услышат фрицы на той стороне улицы!»

Громкость пришлось убавить, но радости не было конца. Значит, жива столица! Значит, воюет страна!

До темноты успели совершить массу полезных дел, окончательно подправили и испытали радиоприемник.

Работает отлично! Слышали много станций, но жаль, что нет среди них самой громкой — РВ-12. Молчит Ростов-Дон. Там сейчас фашисты.

Побывали на Кубани. Снова удалось повидать знакомых пленных.

Угостили красноармейцев махоркой, а главное, пообещали на завтра настоящие вести с фронтов.

— Откуда у вас такие? — спросил дядя Вася.

Я подумал, что хвастать еще рано: «Если сумеем послушать, обязательно расскажем!»

— Будем ждать, хлопчики. Не подведите!

К заходу солнца принесли матери Виталия целых три вязанки хворосту, а позже домой еще по два ведра доброй кубанской воды.

Уже в сумерках прошли огородами и садами соседей в конец нашего короткого квартала к Николаю. Поделились радостной новостью и пригласили его послушать последние известия.

Коля так и прыгнул, забыв про раненую руку: «Ну молодцы! Не сомневался, что радио будет! Пошли!»

Будто почуяв добрую новость, пришел Андрей. На чердаке становилось тесно. Друзья окружили БИшу кольцом. Каждому хотелось быть поближе. Не хватало наушников. Пришлось подключить еще одну пару, разделив их по одному. Теперь никто не был обижен.

Сегодня на «Антилопе» большой праздник, хотя и проходит он в полутьме. Тускло синеет чернильная кроха от карманного фонаря, зато ей помогают своим лунным светом радиолампы, донося до нас голос Москвы.

С удовольствием слушали концерт, он был как по заказу. Наши любимые песни исполняли Утесов и Шульженко, Бернес и Русланова.

Наконец, в двадцать два часа (Коля по синей лампочке внес поправку на своих трофейных, далеко отставших) диктор объявил о выпуске последних известий.

Сообщение Совинформбюро было коротким и скупым: «В течение 2-го сентября наши войска вели ожесточенные бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе и юго-восточнее Нальчика. На других фронтах никаких изменений не произошло».

— Значит, Сталинград держится! — подвел итоги Николай.

В этот вечер мы снова были с Родиной.

 

3-е сентября.

— Сталинград наш, Сталинград держится! — услышали мы вчера в наушниках заговорившего наконец радиоприемника.

Прав был дядя Вася, назвав слухи о его падении немецкой брехней. Жаль только, что передать эту новость ему и другим пленным на Кубани сегодня не сможем. У родителей совсем другие планы — уборка огородов. Занятие малоприятное, но необходимое.

Недаром сам Вождь на одном из больших съездов серьезно убеждал соотечественников: «Уборка — дело сезонное. Успэл убрать вовремя — вииграл. Нэ успэл — проиграл!»

Смысл призыва к колхозникам-ударникам хорошо был знаком и моим родителям, бывшим крестьянам, предки которых, казьминцы, пахали землю. Тем более, что впереди маячила голодная зима.

Нелегкая и нудная работа ждала меня в ближайшие дни. Спасибо Фэду, что не оставил друга в беде. Утром уложили с ним древние орудия труда — серпы да лопаты — в свои тачки и, обгоняя отца с матерью, покатили в сторону садов, к учительским делянкам.

Сегодня мы без Виталия. Мать вчера заявила ему, что не выпустит из дому, пока не поправят с дедом печку. Она вот-вот развалится. Тоже дело нужное. Отец-то его воюет. Ныне это единственный способ готовить пищу.

Напротив школы из ворот Покровской церкви выезжал Леша Шатиров. Длинноухая Катька упрямо тянула двухколесную арбу.

Разговорились. Оказалось, по пути. Посылали его на край города к знакомым за картошкой.

— Айда к нам в кузов! — пригласил Леха.

— Так мы ж с транспортом! — ответил Фэд.

— А вы вяжите его сзади.

С удовольствием запрыгнули на ходу в крохотный кузовок, поехали, придерживая руками оглобли тачек. Получилась настоящая бричка, о всех четырех колесах. Только колеса катились наоборот — впереди большие, а сзади маленькие.

На прибавку груза Катя не обратила никакого внимания. Ее подковки топали в том же темпе. Однако на громкие окрики по имени тотчас же начала крутить мордахой.

Еще бы не узнать! Она наша давняя знакомая. Как говорится, учились с ней вместе.

Большую часть года Катя паслась под окнами школы, а ее юный и ленивый хозяин занимал в нашем классе, у тех же окон, самую последнюю парту. Но прошлой осенью, когда уже шла война, отец Петр не выдержал Лехиных двоек и перевел парня в ФЗУ, обучаться слесарному делу, Катю же упрятали за церковную ограду.

Вспомнили теперь, как на каждой перемене вокруг Катюши собиралась детвора. Как гладили ее и ласкали, подкармливали хлебом, что с трудом доставали в бесконечных очередях, кусочками булок из школьного буфета. Изредка баловали даже конфетами.

Угощение не всегда было бескорыстным. Многие мальчишки наседали на хозяина: «Дай проехать!»

Леха отказывал, ссылаясь на строгость отца, но очень скоро сдавался: «Да уж ладно, скажу, что свои». И тут же предупреждал: «Только один круг!»

Счастливчики садились верхом кто как умел, согласно личным кавалерийским способностям. Одни прыгали «по-казачьи с двумя руками!», другие «с одной!», а самые ловкие хлопцы делали «казак без рук!», с разбега запрыгивая на крепкую ишачью спину.

Трогалась Катя только по команде хозяина. Степенно делала вдоль церковной ограды ровно один круг и останавливалась точно на старте.

Дальше, с новым наездником, все повторялось сначала.

Праздник на лугу кончался под звон колокольчика с высоты школьного крыльца. Так долго и громко звонить умела только тетя Таня, наша добрая школьная сторожиха. Она занимала этот важный пост вместе с комнатушкой при школе еще с давних церковно-приходских времен.

Случалось иногда, что сам отец Петр оставлял храм Божий и, не снимая длинной черной рясы, выходил к нам с сыромятной уздечкой в правой руке. «Фулюганы и безбожники» мигом разбегались, а непослушный сын на виду у всей школы получал очередное наказание.

Один из таких веселых дней припомнили и сейчас, но как давно все это было!

С грейдера, что вел в горы, нам сразу пришлось свернуть на узкую параллельную улицу. По шоссе один за другим пылили крытые грузовики. У многих на прицепах большие пушки, у других — шестиствольные минометы «Ванюши». Сколько уже этих «Ванюш» утянули в горы. Но видно, у фрицев кишка тонка взять перевалы с ходу. Прут туда все новые и новые силы. Хотя перевалов меньше, чем пальцев на руке — Клухорский, Марухский да Санчарский. В других местах хребет ни за что не перейти.

Только успеют ли до зимы? Она у нас там рано приходит. Скоро упадут снега, с ними морозы. Занесет и заровняет все дороги и тропы, все ходы и выходы. Не пробиться тогда ни пешему, ни конному.

Завалило бы да приморозило и вас, гадов-фашистов, вместе с машинами и пушками! Но пока, как на зло, настоящее лето, даже осенью не пахнет.

Все реже попадались мальчишки, знакомые по школе. Городские кварталы слева уже кончались. Вот и первые сады.

В большом Помазановском, под тополями, что его окружают, много фургонов, будок, прицепов. А между рядами яблонь и слив стоят грузовики, тягачи, бронетранспортеры. Даже несколько танков.

Над тем, что ближе к нам, копошатся фрицы в замасленных, блестящих на солнце комбинезонах. С танка снимают старый двигатель. Он медленно, покачиваясь на цепях, поднимается над ним. Рядом на тракторной тележке уже ожидает своего места новый мотор.

Видно немцы ремонтируют здесь свою технику.

—Непонятно только, кой черт вынес их сюда, за город? — спросил нас почти слесарь Алеша. — Цеха «Молота» совсем пустуют.

— Наверное, тут на просторе немцам удобнее, — отозвался Фэд.

Заревел двигатель одного из танков. Густой черный дым повалил из его корпуса. Вначале показалось, что машина загорелась. Но скоро дыму поубавилось, танк тронулся с места и, легко преодолев канаву, окружавшую сад, вывернулся на проселок.

Только сейчас мы заметили, что дорога вокруг сада вся в рытвинах, буграх и колдобинах.

— Теперь ясно, — протянул Леша, — они тут же технику и обкатывают.

Заканчивались дома и справа. Алексей повернул Катю на последнюю улицу, что вела к Кубани.

Тем временем танк обогнул сад и появился у юго-западной его окраины. С ревом и разными скоростями он то двигался вперед, то кружился на месте, делая развороты вправо и влево. Наконец, остановился на самом углу сада. Медленно поднялась пушка, и неожиданно громыхнул выстрел. Мы разом присели в бричке. Снаряд пророкотал где-то в вышине и разорвался в пойме Кубани, взметнув облако грязи.

Мужественнее всех вела себя Катя. Она продолжала спокойно топать, только несколько раз тряхнула ушами.

Будем знать теперь, откуда бухает. Но танк больше не стрелял. Остановились у высокого забора с большим домом в глубине двора.

В калитке показался щуплый лысый старичок в казацких штанах на учкуре и глубоких галошах на босу ногу.

Мы поздоровались и спрыгнули на пыльную дорогу.

— Що оно громыхнуло, хлопчики?

— Да это, Матвеич, танк из пушки бабахнул, — за всех ответил Леша.

Старик понес немцев трехкрестовым аллюром, помянув самих завоевателей, их мать и бабушку. Потом пошел открывать ворота.

Я спросил у Лехи, может, к вечеру завернет и за нашей картошкой?

— А что ж, заеду, коль отец не зашлет в другие края. Только куда ехать, точнее?

Рукой я показал на ряд высоких тополей в километре от нас, в сторону Джегуты

— Как раз напротив, если поедешь по дороге над кручей.

На том и расстались.

Огородов было два. На наших пяти сотках выросла высокая кукуруза с клеткой картофеля посередине. Рядом, на участке Майи Львовны, учительницы истории из Львова, доспевали подсолнухи. Она не захотела возиться с огородом и отдала нам свою землю еще весной.

Потом, в июне, с маленьким сыном и старушкой-матерью, по совету моего отца, эвакуировалась дальше на восток. И правильно сделала.

На огородной ниве кое-где уже убирало урожай народное учительство.

Рядом с нашей делянка Дмитриевых. Алексей Яковлевич с женой копали картошку.

Мы громко пожелали всем доброго утра.

— Чего же вы одни? — спросила невысокая говорливая Вера Михайловна, наша библиотекарша.

— Где-то там идут и отец с матерью.

— Начинайте с картошки, ребятки. Ох, и славный урожай! — посоветовала она.

Совет совпадал с нашими планами. Начали копать. Несмотря на сухое и жаркое лето, уродилась она отменная. Крупные клубни быстро заполняли ведра. Их выносили на край огорода и высыпали для просушки на сухую жухлую траву. Работа спорилась и не казалась такой нудной, как это думалось дома.

Пока подошли родители, мы успели выкопать несколько рядков. Оценив нашу прыть и усердие, мешать нам не стали, а занялись подсолнухами.

Все выше поднималось солнце. Припекало по-летнему.

Сперва скинули рубахи, позже пришлось сбросить и брюки. Работали в одних трусах. Часто прикладывались к кувшину с водой, который принесла мать. Кое-что не без умысла проливалось на голое тело, принося с прохладой и надежду смотаться на Кубань. Уж очень хотелось искупаться.

К обеду, когда закончили картофельную клетку, опустел и кувшинчик. А чуть позже, как только управились с постным борщом и лепешками, отец сам отправил нас по воду.

— Только скоренько, хлопчики! Дела еще много. Одна нога здесь, другая там!

Минут через пятнадцать уже переходили вброд последнюю протоку перед большой Кубанью, направляясь на свой остров.

Он на самом деле был нашим. Даже название дал ему когда-то Эдик Марчихин — Южный. Сюда, к этому длинному языку из песка и гальки с купой кустарников и деревьев посредине, совершали мы свои походы.

Зимой добирались по замерзшим протокам на коньках. Тут, на безлюдном просторе, никто не мешал нашей шумной ватаге кататься, играть в хоккей, гоняя кривыми палками плоские голыши, глушить под прозрачным льдом старицы уснувших на зиму голавлей. Прогулку завершал большой костер. Возле него грелись, сушились и поджаривали на прутиках пойманную рыбешку вместе с хлебными горбушками.

Летом на это раздолье приходили купаться и ловить рыбу. Добирались обычно к вечеру. С острова на широком плесе забрасывали шнурки с полушнурками. Устраивались под большой корягой на ночь, собирали сушняк для костра. И до самого рассвета весело трещал огонь, ловились усачи, варилась в котелке уха.

Этим беспокойным летом были тут всего раза два. Ничего не изменилось с тех пор. На месте костра сохранилась даже зола и обугленные головешки.

Кубань делала здесь небольшой крюк, изгибаясь влево. Крутой и высокий ее берег понижался наполовину, образуя на той стороне впадину. Издали она напоминала большую глубокую тарелку с отбитым краем. На ее ровном дне — место футбольных и иных поединков молодежи двух соседних хуторов — Новогеоргиевского и Дружбы.

Тут и купались, причем с обязательным заплывом на западную сторону. У кручи на глубине всегда бурлила вода. Бесконечно катились буруны-волны. Проплыть по ним было самым приятным. Одежду и ведро оставили под корягой, и прямиком к воде.

— А что, Раф, рванем на другой берег?

— Айда! — утвердительно кивнул я.

Ледяная вода обожгла. А когда она в Кубани была теплее? Но это только в первый момент. Час спустя обжигающий холод уже казался обычной прохладой.

Плыли рядом. Течение быстро сносило вбок. Наконец и долгожданные бурунчики! Прокатились, качаясь вниз и вверх, по крутым пенистым загривкам. Метров через сто пристали к узкой полоске берега. Наверх вели ступени, вырубленные когда-то в песчанике хуторскими мальчишками.

Футбольное поле встретило нас тишиной и терпкими запахами. Улеглись у самого обрыва. Отсюда хорошо видна кривая лента шоссе, цементный завод с загрузочной башней и вся южная окраина города с нашей школой и Покровской церковью.

С удовольствием грелись, глядели на речку, слушали ее бесконечную песню. Вдруг к ровному шуму воды прибавился явный гул мотора. Он то нарастал, то убывал — похоже, самолет! Очень скоро вовсе исчез, а со стороны Кубани прямо на нас, чуть не задевая колесами, бесшумно планировал У-2. Он уже коснулся земли и пахал хвостом футбольное поле, поднимая узкую полоску пыли. Прокатился в дальний, северо-западный угол и остановился у ворот, обозначенных палками.

За ними начинался уже пригорок. Вскочили с Фэдом и бегом туда. Может, чем пригодимся пилотам?

Летчики выпрыгнули из кабины и подбежали к мотору.

— Кто такие? — громко окликнул нас один из них, с двумя кубиками на петлицах летной куртки.

— Мы из города, товарищ лейтенант, здесь купались. Может, нужна помощь? — ответил я, поправляя обвисшие, мокрые трусы.

— Немцев в городе много, хлопцы? — уже благодушнее спросил он.

Я быстро рассказал, что знали. В Черкесске войска надолго не задерживаются. Остановки лишь на краткий отдых или ночевку, и сразу в горы. Постоянно здесь только учебный полк молодежи, в здании ФЗУ, у церкви, да батальон полицейской охраны у элеватора. Жандармерия в центре. Аэродром за Псыжом, километрах в восьми, по этой стороне Кубани. Там у них взлетают и садятся «рамы»-разведчики. Других самолетов не видели. Зато много в городе тыловых служб — ремонтные мастерские в садах на юге, склады боеприпасов под горой на цементном заводе. Почти во всех школах города продовольственные и вещевые склады. В некоторых — заготпункты, куда свозят зерно и картофель с колхозных полей. Совсем недавно запустили немцы передвижной завод на протоке у мельницы[16]. Делают они там свой вонючий эрзац-бензин.

Летчик слушал, одновременно копаясь в моторе. Повторял: «Так, так. Понятно!»

— Ты еще забыл, Раф, про большой госпиталь в доме Советов, прямо на площади, — добавил Федя, а затем напомнил и про новый мост, что строят наши пленные через Кубань.

— А от моста дорога сюда есть?

— Конечно, она проходит через хутора, в километре отсюда. Поворот на нее за мостом, он хорошо виден с этого пригорка, — показал я рукой на северный склон.

Чувствовалось, что пилоты не исключают встречи с немцами.

— Все понятно, народ вы вроде смышленый. Сейчас поможете крутануть машину, а после поставлю вам боевую задачу.

Пока втроем поднимали хвост и разворачивали кукурузник винтом к Кубани, пилот рассказал, что летели они низко над водой, как вдруг у ближнего поворота речки заглох двигатель.

— И если бы не эта ваша впадина на пути, пришлось бы плюхаться в воду. Слева круча, справа островки да протоки. Но фрицы могли нас засечь, а потому, хлопцы, слушайте приказ. Выбраться наверх. Не обнаруживая себя, вести наблюдение за мостом и дорогой, что ведет сюда. Как только появятся на ней немцы, мигом скатывайтесь сюда. Понятно?

— Так точно, товарищ лейтенант! — ответил я по-военному.

— Лучше возьмите бинокль. Саша, подай!

Худой и длинный Саша, тоже лейтенант, легко перегнулся через борт и протянул нам бинокль.

Выбрались с Фэдом на высоту. Наблюдали лежа. Ниже по течению отлично виден мост, подъезды к нему. До моста не более трех километров. Видно, как работают там пленные. Носят бревна и доски. Где-то среди них и наш дядя Вася с друзьями, дожидаются, наверное, порции махорки и новостей. По шоссе едут машины и повозки. Чаще в сторону Черкесска, реже на Невинку. Но ни одна из них не свернула пока на хуторскую дорогу.

Летчики продолжали колдовать над мотором. Снизу неслось: «Контакт! Есть контакт! От винта!»

Наш лейтенант, крутанув винт, отскакивал в сторону, но пропеллер вращения не продолжал. Нетерпение росло. Мы переживали вместе с пилотами.

Оба они снова бросались к двигателю. Смотрели, копались, спорили. Что-то снимали, одевали, меняли свечи. Наконец, поменялись местами. Винт теперь крутил Саша.

Слышались прежние команды, повторялись движения летчиков, однако мотор в ответ лишь изредка чихал и упрямо не желал заводиться.

— Как там на горизонте, хлопчики? — время от времени спрашивал лейтенант в куртке.

— Все спокойно, — отвечал я, — продолжаем наблюдение.

В этот момент на шоссе появились два подозрительных грузовика. У первого кузов под брезентом, второй, открытый, заполняли солдаты. Обгоняя все, что двигалось на Невинку, не сбавляя скорости на поворотах, они так же быстро проскочили аварийный мост.

Неужели сюда? Сейчас все будет ясно.

Машины поднялись на первую горку, свернули налево и коротким путем, через кирпичный завод, двинулись прямо к югу. Столб пыли, поднятый на проселке, вместе с грузовиками двигался в сторону Дружбы. Сомнений не было. Они шли сюда. Мы скатились вниз, к самолету.

— Что там? — окрикнул наш лейтенант.

— Две грузовые машины с солдатами. Свернули на дорогу, что ведет к хуторам. Но сюда проехать они не смогут — кругом глубокие балки и котлованы. Самолет с дороги тоже не виден. У вас есть еще несколько минут в запасе. Может, уйдете вместе с нами вплавь через Кубань? Там, на острове, найдется укрытие, — предложил я.

Летчики глянули друг на друга. По лицам я понял, что машину они не оставят.

— Нет, хлопцы, это не подходит. За помощь спасибо. И пока не поздно, плывите на ту сторону!

Мы попытались задержаться, но лейтенант властно крикнул: «К Кубани, бегом!»

Это уже был приказ, и его пришлось выполнять.

У спуска оглянулись. Около футбольных ворот летчики по-прежнему пытались завести двигатель. Пилоты не теряли надежду подняться в воздух.

Отвесная круча скрыла от нас и самолет, и летчиков. Очень хотелось, чтобы взревел мотор, но, кроме шума речки, ничего слышно не было.

Успеем ли сами?

По узкой полоске вдоль берега пробежали метров на двадцать вверх. Иначе не попадем на остров, снесет вода. Нырнули в бегущие волны.

Сейчас не до бурунчиков. Они только мешают плыть. Скорее подальше от них.

Оглядываемся. На круче пока тихо. Не подает звука и самолет. Наконец, мелководье. Ноги цепляются за камни. По перекату выбираемся на свой остров. Бежим по песку и голышам к кустам и деревьям. Теперь мы дома, под защитой зелени.

Наблюдая за кручей, успеваем натянуть на мокрое тело одежду. Наверху, как и прежде, все спокойно. Не виден отсюда и самолет.

Зато хорошо просматривается дорога на косогоре между хуторами. По ней в сторону Дружбы медленно пылит бричка-одноконка.

Где же грузовики? По времени они должны быть на дороге. Может, мы ошиблись? Но через две-три минуты надежда на счастливую ошибку рухнула. Пыльная хуторская улица выпустила за околицу знакомые грузовики, изменился только порядок. Первым едет тот, что с открытым кузовом.

Короткая остановка, и задний сворачивает на проселок к Кубани. Машина выедет прямо к берегу километром ниже.

Первый грузовик тоже двинулся дальше. Вот он поравнялся с телегой, остановился. С десяток солдат выпрыгивают из кузова и бегом на восток. Эти идут прямо на цель.

Неужели возница? Вряд ли он мог видеть самолет. Грузовик едет дальше на юг, к Новогеоргиевке, а отделение автоматчиков спешит в нашу сторону.

Расстояние быстро сокращается.

Как они там, наши лейтенанты? Кроме пистолетов, у них, правда, ручной пулемет на турели, но что он против такой орды? Не захотели плыть с нами, а самолет — черт с ним, можно было и поджечь, чтоб не достался фашистам.

— Теперь летчикам мы ничем помочь не сможем. Жаль, что нет с нами третьего друга — Вита, он великий мастер заклинаний и заговоров, — вслух сказал я.

— А пуговицы, Раф! — Федя ухватился и сжал пуговку на рубахе. То же самое мгновенно сделал и я. Эта школьная магия часто помогала мальчишкам на уроках, так может, сработает и здесь?

В это время подъехал к берегу крытый грузовик. Хорошо видно, как выпрыгивают из-под брезента солдаты. Этих, пожалуй, целый взвод.

И тоже сюда, в нашу сторону.

С запада автоматчики уже спускаются в балку. Она — последнее на их пути препятствие. Минуты через три немцы будут у цели.

Мы ждали молча, стиснув зубы.

И вдруг послышались резкие, один за другим, хлопки. Нет, это не выстрелы, это, кажется, мотор!

    Фэд, родной, крепче держись за пуговицу!

Отдельные выхлопы сливаются в нарастающий рев. Еще несколько секунд, и самолет срывается с кручи. Он уже в воздухе!

К гулу мотора прибавилась дробь автоматных очередей. Это первые солдаты успели выбежать из балки и палят вслед улетающему У-2.

А самолет уже над нами. Круто разворачивается на юг, делая крен правым крылом. Видно, как долговязый Саша из второй кабины рывком перебросил пулемет в сторону бугра и дал длинную очередь.

Немцы тут же залегли. Саша перегнулся через борт, прощально машет рукой. Скорее всего нам, а может быть, и фашистам.

К трескотне автоматов добавился глухой лай ручного пулемета. Успел-таки и немецкий пулеметчик выскочить из балки. Но поздно! Счастье на сей раз было на нашей стороне.

Кукурузник снизился до самой воды. Кажется, что самолет бежит вверх по бурунчикам; вот он уже набирает скорость, и спустя мгновение его красные звезды скрываются за первым поворотом Кубани.

Немцам остается только стрелять в воздух, что они и делают еще некоторое время.

Добежали солдаты с севера. Обе группы собрались над обрывом, на самом юру. О чем-то спорили, разводили руками, показывали на поле и в сторону гор, куда ушел самолет. Рокот его мотора слышался все слабее, пока вовсе не замолк. Успокоились и фрицы, позволив себе небольшой отдых. Каски упали на сухие травы, засветились огоньки зажигалок, задымили сигареты.

Один из солдат, видно, знаток Кавказа, показывал рукой на юго-восток. К нему подходили все новые и новые зрители. Там, на фоне голубого неба, красовались две белые вершины Эльбруса.

Кто-то заметил ступени, и десятка два охотников спустились к воде. Ее черпали пригорошнями, пили, умывались. Трое храбрецов даже сняли мундиры и обмылись до пояса. На узком берегу под кручей они толкали соседей локтями, брызгали водой, выражая хохотом и криком свой восторг.

На наших глазах недавнее зверье обретало человеческий облик. Привал, однако, скоро закончился. Сверху всех позвали зычным голосом. Разделившись на две группы, солдаты ушли к своим машинам.

Все остальное в этот день было самым обыкновенным, если не считать треволнений, которые мы доставили родителям долгим своим невозвращением, а немцы — своей стрельбой на Кубани.

Успокаивая отца с матерью, пришлось рассказать почти все — и про вынужденную посадку, и про удачный взлет нашего У-2, и, конечно, про запоздавших всего на минуту немцев.

Себе в этом эпизоде отвели лишь роль наблюдателей.

С огородами управились только к вечеру, когда на одноконной телеге приехал отцов земляк-казьминец.

Радостно встречали Катюшу, появившуюся следом. Алеша нас не подвел.

На бричке, арбе и двух тачках уместился весь собранный урожай. Нашлось место и картошке Алексея Яковлевича.

На завтра остались лишь подсолнечные бодылки для топки, но с этим грузом  как-нибудь справимся и сами.

Вскоре отправилась бричка с кукурузными стеблями и початками, на ней уехали и отец с матерью. Через несколько минут двинулся в путь Алеша. Шествие замыкали мы с Фэдом, толкая за неутомимой Катей свои груженые тачки.

Домой добрались благополучно. Ехали окольными путями по глухим улочкам и переулкам, держась подальше от шоссе и немецких постов.

 

5-е сентября.

Вчера кончали с огородами. Резали, рубили, увозили домой остатки подсолнухов. Кроме тачек и серпов, на вооружении был еще штык-кинжал от нашей СВТ. Им мастерски орудовал помогавший в этот раз Виталий. Взмах, удар, и ловко срезанные у корня стволы сами опускались ему в руку.

Выручил Вит и третьей колесницей. Подобрали, перевезли все до последнего подсолнуха. Отец уже сложил их во дворе в аккуратный стог. Топлива теперь хватит на добрый месяц.

Рассказали нашему третьему другу о вчерашней встрече на хуторском футбольном поле. Очень жалел, что не был с нами. Даже подпортилось немного его всегда веселое настроение. Но ушедший день не вернешь.

Покидая огороды, в последний раз подъехали к самой круче. Там долго отдыхали. С удовольствием съели небольшой, но спелый арбуз, который попался в траве кем-то брошенной делянки.

Издалека, через широкую пойму Кубани, глядели на свой остров, на белые глины левого берега, на недавний аэродром. Вспоминали подробности. Очень хотелось, чтоб снова над речкой появился вчерашний кукурузник с двумя лейтенантами, но видно, У-2 прилетают не каждый день.

Зато повезло нам сегодня у большого моста, куда отправились по воду к вечеру. Вначале удачно повидались с дядей Васей из Рязани и его двумя товарищами помоложе — Миколой из-под Киева и Пашей с Урала. Они и еще двое незнакомых пленных переносили бревна от ближнего мостка к большому.

Все худые, заросшие, изнуренные. В дырявой одежде и рваной обуви. Шедший последним совсем молодой белобрысый паренек небольшого роста был голым по пояс и вовсе босым.

На ходу успели передать по горсти махорки-самосаду, по кукурузной лепешке и порадовали уже не слухами, а настоящей сводкой Совинформбюро. На что дядя Вася, меняя плечо под бревном, весело бросил; «Я ж говорил вам, что про Сталинград немцы брешут! А где слыхали, хлопчики?»

— Вчера ночью слушали Москву! У нас теперь есть на чердаке свой радиоприемник, — открылся я, решив, что выдумывать другое тут не имеет смысла.

— Ну, ребятишки, порадовали! Это здорово! Только другое ухо держите востро в сторону немцев. Помните, эти гады всегда рядом. Да чаще приносите новости сюда.

Он замолк, проглатывая лепешку, а после негромко спросил про ближайшие села вниз по Кубани.

Вспоминали втроем. Сел вблизи оказалось немного. Сразу за мостом длинный аул Псыж, за ним на правую сторону — Молокосовхоз. После, километров через десять, на левом берегу большой хутор Садовый, а еще через столько же на высоком правом станица Беломечетская.

Она почти посредине между Черкесском и Невинкой. Вроде и все.

— Есть одна мечта, хлопчики, — так же тихо продолжал дядя Вася, — хотелось бы рвануть из неволи, да все случая подходящего не было. И речка больно быстрая, в такой никогда не плавали.

— А ничего страшного! — сказал Фэд. — Кубань сама несет-тянет. Тут силы чуть-чуть надо, только б держаться. Да и вода пока не холодная, позавчера купались.

— А еще лучше плавать на бревне, — посоветовал Виталий. — Столб, что несете вы, удержит всех пятерых.

— Про это тоже думали, ребятки. Ну, спасибо вам за все. На сегодня будет. Вон и финиш рядом, да и черт в каске уже шагает навстречу. А коли не свидимся, считайте, что уплыли, коли поможет Бог.

Не зная, радоваться нам или грустить, мы попрощались. Тропинка сворачивала с обочины под невысокую крутизну берега. Там, у воды, устроились на больших камнях, начали не спеша набирать ведра.

От моста со стройки доносилось урчание трактора, стук топоров, визжание пил. Слышны редкие удары чугунной бабы.

Новый мост строят ниже по течению, рядом со старым, ветхим. Его латаный-перелатаный деревянный настил видел многое. В революцию попеременно пропускал белых и красных. То гнулся под копытами волчьих сотен генерала Шкуро, то раскачивался под конниками красных партизан Якова Балахонова. После, в спокойное время, катились по мосту на шумные пашинские базары легкие тачанки, груженые брички и арбы. С конца двадцатых годов, когда провели от Невинномысской железную дорогу, пропускал он трактора и плуги, сеялки и комбайны для станиц, хуторов и аулов. А обратно, на элеватор, по нему тянулись длиннющие красные обозы подвод и грузовиков с новым урожаем.

И уж совсем непонятно, как выдерживал мост минувшим августом сплошной поток наших отступавших войск и техники вперемежку с тракторами и комбайнами своих и чужих МТС, колхозными гуртами скота и бесконечными толпами беженцев. А следом пришлось ему выдержать еще более тяжелые наступавшие немецкие колонны.

Всего месяц назад мост охранялся нашим истребительным батальоном. Несколько раз пришлось и мне стоять здесь на посту с двустволкой. На отделение охраны приходилось всего две русские трехлинейки образца 1893 года, остальное — охотничьи ружья. В первую неделю августа нас сменили красноармейцы.

При отступлении мост взорвать не удалось. Немцы вошли в город с востока, со стороны Пятигорска, когда по мосту еще отходили остатки наших войск и сворачивали в сторону перевалов.

По рассказам мальчишек, братьев Семинютиных, что живут рядом с мостом, 11-го рано утром сюда проскочили мотоциклисты и бронетранспортер. Завязался короткий бой. Несколько человек из охраны были убиты, остальные, на ходу отстреливаясь и бросая гранаты, скрылись в зарослях дерезы. Но мост не пострадал. Заготовленная еще нами солома и бочки с керосином целехонькими достались фашистам в качестве трофеев.

Те ж мотоциклисты, проехав по мосту, бросились вдогонку за легковой машиной, которая свернула от Псыжа на Конзаводскую гору.

Конечно, расстреляли и сожгли. И сейчас чернеет у дороги, на склоне горы, обгоревший остов «эмки».

Теперь мост охраняет немецкий часовой. Временами отдыхает под нашим грибком, на нашей лавке.

Странно все обернулось. Неужели это навсегда?

Сегодня сваи забивают уже на середине речки. Как раз там, откуда рыбаки-умельцы тягали голавлей и форелей. Где всего год назад прыгали с перил и ныряли, купаясь, наши старшие друзья, самые отчаянные мальчишки. Где они сейчас? Из всех ребят из нашей школы, что ушли на фронт, вернулся только раненый Коля Григоров.

Метрах в двадцати от моста, на мыску слева от дороги, высилась горка бревен. Сверху на них укладывали телеграфный столб наши знакомые. До воды там не более пяти метров. Если дружно навалиться, то столбы сами скатятся в речку.

— Да тут можно уплыть с комфортом! — вслух поделился я мыслями с друзьями. Надо обязательно подсказать дяде Васе. А может, они сами уже приметили эту возможность.

Начали разговор о том, где удобней нажать на бревна, как прятаться, если начнут стрелять часовые. Догонять немцам тут нет никакой возможности. По дамбе, вдоль Кубани, путь совсем короткий — метров пятьдесят. Дальше протока к городу и густые заросли кустарников, а главное, русло отворачивает к Псыжу.

Мы уже поднимались гуськом по тропинке к обочине дороги, когда на мост вступила колонна солдат. Их было с батальон. Горные стрелки шли весело, с песней, под пиликанье губных гармошек, с пересвистом и певучими выкриками. Над родной Кубанью неслось непривычное и чужое: «Ии-уу-лу, ии-у-лю, ии-уу-ля!» Город за мостом и близкая ночевка, видимо, поднимали немецкий дух. Чтоб пропустить строй и не идти рядом, мы замедлили ход.

Когда голова колонны уже шагала по шоссе, а ее хвост только подтягивался по спуску к мосту, из-за Псыжской горы, заглушая все звуки, послышался нарастающий рев моторов.

Песня оборвалась. Несколько секунд спустя над головами солдат пронеслись три наших истребителя.

От тупорылых И-16 их отличали острые носы, изящная форма фюзеляжей и крыльев. Таких мы еще не видели, хотя раньше слышали про Яки и МИГи. Наверное, это были они.

Для немцев короткий пролет советских самолетов над поймой Кубани явился полной неожиданностью. Строй даже не успел разбежаться. Да и основная масса солдат еще двигалась по мосту. Шагавший в первой четверке направляющим долговязый немец вдруг захохотал. И на ломанном русском крикнул нашим пленным, что несли очередное бревно: «Ха-ха, Ифан! Рюссий ледчик полёва-солёма!»

— Солёма, солёма! — громко отозвался, не оборачиваясь, дядя Вася. — Еще будет и полёва!

Радость фрицев действительно оказалась преждевременной. Через минуту самолеты уже возвращались. Моторы ревели теперь со стороны Пятигорской горы. Стало не до шуток. Поднялась паника. Немцы кинулись в рассыпную по кюветам и придорожным канавам. С моста напирали в обе стороны дороги. Не успевшие выбежать падали на настил, а в это время пятерка дяди Васи бросила столб и побежала вперед к сложенным бревнам. Мы выплеснули воду и тоже нырнули под крутой берег.

Со свистом и воем неслись истребители. Сверху одна за другой ударили длинные пулеметные очереди. Пули дробили каменистый грейдер. От деревянного настила и перил в воду летели щепки.

Послышались крики и стоны.

Из нашего укрытия было хорошо видно, как пленные, которых почему-то оказалось шестеро, добежали до бревен, но прятаться там не стали, а дружно навалились на самую верхушку.

Несколько столбов с грохотом покатились в речку. Следом за ними бежали и прыгали в воду наши друзья. У самого берега было замешкался белобрысый паренек. Его догнал и подтолкнул бежавший последним дядя Вася.

Все шло, видимо, по заранее обдуманному плану, он почти в точности совпадал с нашим. Мы ликовали и под дробь последней очереди желали удачного побега своим подшефным.

Самолеты взмыли над горою и больше не возвращались, немцы пришли в себя. Строй восстанавливал порядок, уже оказывали помощь раненым, подбирали убитых.

Собирали по пятеркам и пересчитывали пленных охранники. Кто-то заметил уплывающие бревна и с ними рядом несколько раз мелькнувшие головы.

Побег обнаружился, началась стрельба. К часовым присоединились охранники из батальона. Плывущие столбы были хорошим ориентиром, но еще лучшим укрытием. Два из них плыли почти рядом, третий в нескольких метрах посади. Беглецы отлично за ними прятались. Казалось, автоматные и винтовочные пули не достигали цели.

Тогда кто-то из солдат начал пристраивать на перила ручной пулемет. Тут же забубнили очереди — одна, другая третья…

Вскоре мы увидели, как высоко над водою взмахнули две руки, будто хватаясь за воздух. Потом показалась белесая стриженая голова и голая спина, тело все больше и больше отставало от бревна и вскоре вовсе скрылось под воду.

Конечно, то был молодой паренек, которого мы совсем недавно угощали табаком и лепешкой, но имени так и не узнали. Остальные пятеро, возможно, остались живы.

Быстрая вода уносила беглецов уже к середине Псыжа. Немцы прекратили стрельбу, охота на людей закончилась. Батальон собирался и строился. Из канавы выбрался и остряк направляющий. Его мундир был в пыли, карабин болтался на ремне через согнутую руку, а с другого плеча свисал бурый ранец.

Солдат молча поправлял амуницию и оружие, медленно крутил головой и, кажется, больше не смеялся.

Откуда-то появилась санитарная машина. В нее уложили убитых и раненых, их было около десятка. Фургон поехал в город.

За ним по дороге, но уже молча, без песен, двинулся в Черкесск немецкий батальон.

 

11-е сентября.

После обеда на «Антилопе» Фэд, Виталий и я.

Сегодня ровно месяц, как топчут наши края фашисты. Фронт вроде остановился. Надолго ли? В последней, вчерашней, сводке те же сообщения, что и раньше — упорные бои под Сталинградом, Моздоком, Нальчиком. А до Нальчика и полтораста км не будет. Так что наши совсем недалеко.

Разговоры на чердаке только о войне. И каждый раз кто-нибудь обязательно спросит: «Когда же наши вернутся обратно?»

Тяжко ей, нашей армии. А чем помогли мы? Все, что делали до сих пор, похоже на детские шалости.

Вспоминаем Ивана из истребительного батальона. На каждой учебной тревоге он спрашивал: «Когда же по-настоящему?»

Сейчас и мы задаем этот вопрос. Хуже всего то, что у нас нет связи с настоящим подпольем. Мы совершенно одни. Помогает, правда, Коля — чаще советами. Он и старше, и опытнее, но серьезно за дело не берется, ссылается на раненую руку. Хотя на «Антилопе» стал появляться каждый вечер, когда начали слушать Москву.

Решили найти нашего комсомольского секретаря Валю Лозговую. Гляди, поможет чем-нибудь. Она из того же класса, где учился Николай. В этом году закончила девять. Умела на собраниях говорить зажигательные речи, поднимала старшие учмассы на очередные важные дела. То в начале сентября — на рытье школьных бомбоубежищ, то в холод и непогоду надо было рыть противотанковые рвы на Рощинских высотах, то заготавливать топку для школы и госпиталя. С весной пришла прополка, а вскоре и уборка колхозных полей. Да мало ли было работ, еще и с уроками в третью смену. И все успевали, делали в срок.

Многое, правда, не пригодилось. В траншеях прятались только на учебных тревогах — немцы город не бомбили, не нашлось в нем важных объектов. Не помогли и противотанковые укрепления — фашисты просто объехали их по проторенным дорогам. Хлеб убирали вроде тоже зря — элеватор с зерном наши, отступая, сожгли и взорвали, а то, что осталось на токах и в колхозных амбарах, почти целехоньким досталось захватчикам. Теперь немцы свозят зерно в город и отправляют в свой Фатерлянд.

Сошлись на мысли, что Валентине могли оставить тропинку к подполью. Будем искать ее.

Не теряя времени, через Фэдов огород ушли по одному на поиски комсомольского секретаря.

Свою школу обогнули по Белоглинской, чтоб немцы не сцапали нас отбывать трудовую повинность. Только за церковью снова собрались вместе.

Знали, что живет Валя где-то к югу. Вроде на улице, по которой недавно ехали на огороды. Но бывать там раньше не приходилось. Провожали Валентину домой мальчишки постарше.

Перешли церковную площадь и отправили Фэда в дозор на другую сторону улицы.

Шли пока вслепую. Может, спросить у какой-нибудь бабули про дом Лозговых? В случае чего, легенда — принесли весть, чтоб забирали хлеб, заработанный летом в колхозе.

Бабушкины советы, однако, не понадобились. В конце третьего квартала, сразу за низким плетнем и деревьями, копалась в полисаднике плотная, круглолицая и загоревшая Валентина. Как и раньше, две куцые косички спадали ей на плечи.

Глянула в нашу сторону, опустила голову. Наверное, не узнала. Подошли поближе, к самому плетню. Теперь между нами было не более пяти шагов.

— Валя, здравствуй! — негромко поздоровался я.

— Здравствуйте, — ответила равнодушно и продолжала копать грядку.

— Нам надо поговорить с тобой, Валя, — обратился после небольшой паузы Виталий.

Подняла голову, посмотрела как на чужих и нажала на лопату. Мы удивленно переглянулись.

— Валя, подойди ближе, принесли тебе приятную новость, — опять заговорил я.

Наконец, повернулась в нашу сторону и тихо, но четко сказала: «Ребята, я вас не знаю, а вы меня не видели». Захватила лопату и направилась к дому, в глубь двора.

Вначале опешили и какое-то время стояли молча. Потом меня порвало: «Ну и сволочь же ты, Валя!»

— Ну и стерва ж! — в сердцах добавил Вит.

Может, переборщили с другом, может, слишком круто реагировали на строгую комсомольскую конспирацию, но такого от встречи со школьным вожаком не ожидали. Оставалось еще крепче выругаться, сплюнуть и уйти.

У площади нас догнал Фэд: «Неужели не признала? Я почуял это на другом конце улицы. Пароль, ребятки, надо знать!»— пошутил он в конце.

На том поиски подполья окончились. Другого пути мы не знали.

Не заметили, как перешли на площадь и поравнялись со своей двухэтажной школой. Теперь у немцев тут интендантские склады.

У калитки вырос часовой: «Halt! Komm arbeiten!» И завернул всех троих во двор. Попались-таки. Промухали!

Что стоило свернуть чуть раньше на Белоглинную! Фриц провел нас между знакомыми фигурами пионеров на высоких квадратных постаментах — мальчика с горном и девочки с барабаном.

Им-то что? Они гипсовые. Стоят себе, как и раньше, в полной пионерской форме и не мешают фашистам творить свои черные дела в нашей родной школе. Ну хоть посмотрим, что там делается!

По ступенькам поднялись в вестибюль. Запахло госпиталем. Всего за неделю до прихода немцев увезли отсюда последних раненых.

Теперь школа завалена тюками и ящиками. Они видны и в классах, и в коридорах. В конце северной стороны, у входа в директорскую квартиру, до самого потолка высится гора горных ботинок.

— Эх! Таких бы крепких по паре на брата! — думал каждый из нас, глядя на свою изодранную обувь.

Часовой передал нас другому солдату, что вышел из кабинета завуча, и тот провел нас в школьный двор через западные двери.

Чуть поодаль стояла груженая пятитонка. Двое незнакомых гражданских стояли в кузове, а два солдата открывали задний борт.

Что-то застучало, зазвенело. На землю посыпались железные альпинистские когти! Треть кузова до самых бортов была заполнена ими.

Мы обменялись короткими взглядами. Наконец перед нами то, о чем мы мечтали со дня прихода немцев. Неужели все унесем в школу?

У самой стены под широкими окнами лежали пустые темно-серые ящики, видно, от боеприпасов. Солдат показал рукой: «Давайте сюда!»

Подошли. Подняли с Витом один за железные ручки. Ого! В нем, пустом, не менее пуда! Второй ящик волоком потянул к машине Фэд.

Тот же низкорослый солдат в очках по-учительски подробно объяснил и показал, как надо брать когти, укладывать их и уносить.

Дело, конечно, нехитрое. Но куда?

Начался разговор между солдатами. Близорукий «учитель» настаивал, чтоб уносили в здание. Шофер со вторым солдатом были против.

— Зачем железо нести под крышу? Там и так мало места.

— Сложим во дворе. Этим стальным подошвам не страшен ни дождь, ни ветер. Их все равно через день-два увезут в горы на снег и лед.

Спор разрешил вышедший в это время крепкий унтер: «Конечно, во дворе оставить. Вон и место отличное приготовили русские, даже цемента не пожалели»! — и показал рукой на нашу городошную площадку.

Очень хотелось сказать немцу, что городок этот два года назад строили мы со старшими мальчишками вовсе не под ваши когти и что мешок лучшего цемента не пожалел для него сам директор цементного завода  отец Эдика, заядлый городошник.

После часто заглядывал сюда Александр Никанорович, чтоб кинуть с нами несколько палок. С первых дней войны ушел на фронт. Где-то он сейчас?

Ящик уже полон. Унесли и высыпали в центре квадрата. Рядом тянутся уже начавшие обваливаться зигзаги щелей-бомбоубежищ.

Какая удача! Здесь, герры зольдаты, наши владения! Щели эти мы сами рыли и сами в них прятались. Тут знакомы нам все зигзаги и закоулочки.

В голове уже зрел план вечернего набега. В школьный забор с запада упирались концы соседских огородов. Один из них — хозяйки дома, где живет с матерью Андрей. Как только стемнеет, идем к нему, через огород и остатки штакетника  — прямо в щели. А тут все рядом, рукой подать. Не знаем, правда, как ведет себя ночью часовой. Днем на той стороне он не показывается.

Ближнюю траншею немцы используют как мусорник. Она почти доверху наполнена какими-то отбросами. Что-то рыже-бурое, очень похожее на табак. Даже, кажется, пахнет турецким.

Пользуясь свободой, пока немцы с двумя гражданскими заняты разгрузкой, проносим следующую порцию со стороны бомбоубежища. Тут до него всего метр. Так и есть. Это табак, но где-то подмоченный. Из разорванных пачек торчит пучками, сохнущий на солнце, отличный, янтарный!

На пачках — курительная трубка с тремя колечками дыма. Хорошо читается надпись: «BULGAR TABAK. SOFIY».

— Вот что курите, сволочи! Своего в Германии недостает? Ну, у нас с табаком тоже туго. Только на базаре махорка-самосад, и та десять рублей или одна ваша марка за стакан.

А курильщиков дома хватает. На довольствии два наших батька, да двое сыновей, да Коля с Андреем, да еще пленные на Кубани. Виталий, правда, здесь не в счет — он один из мальчишек не курит.

В общем, табак нам очень нужен. Операцию проведем с двойной пользой — мешок под когти, другой для болгарского табака.

Вот только бы испытать, закурить! Годится ли? Но это еще успеем. Табак рядом. Тут всегда можно нагнуться, завязать шнурок. В крайнем случае, попросить закурить из ямы, зашпрехав по-немецки. Способ испытанный, здорово помогает.

Работаем на фашистов дружно, с небывалым подъемом. Тяжести не замечаем. На цементной площадке с каждым ящиком растет горка когтей. Она нам уже по пояс.

Коготки не только осмотрели, но и ощупали со всех сторон. Натуральной формы стальные подошвы, даже с шарниром на изгибе. Крепятся к ботинкам ремешками, как коньки. По краю подметки и каблука — острые шипы. Прикладываю к одному указательный палец, но на весь шип его не хватает. Тут не меньше пяти-шести сантиметров! Так и просятся в перевернутом виде на дорогу, в пыль, под колеса ваших грузовиков!

Кузов почти освободился. От железа осталось несколько тюков у кабины да у нас на два-три ящика.

Появился унтер. Похвалил. Сказал по-русски: «Карашо работай» Руками показал:  как закончите, можно уходить.

Подкупленный общительностью, я спросил на языке унтера, можно ли взять нам немного табака из мусорной ямы?

На родную речь с прибавкой «Bitte sehr!» — немец разулыбался. Конечно, ему не жаль отбросов: «Я, я! Берите, сколько унесете!»

От души поблагодарил фрица и я — за щедрость.

Последний ящик тащили с Фэдом. Несколько оставшихся когтей нес за нами в руках Виталий.

Пока высыпали железный груз, Вит кинул один коготок низко над землей прямо в траншею.

— Зачем?

— Пригодится! Хоть один унесем средь бела дня.

Как он это сделает, было непонятно. Расспрашивать некогда. Торопимся воспользоваться любезным разрешением унтер-офицера.

Табака хотелось взять побольше, но с нами ни сумки, ни мешка. Вспомнили. Вспомнили, чем кончилась в школе напротив операция «Ячмень». Если набьем за рубашки, обязательно остановят если не эти, так другие солдаты или полицаи. Лучше прихватим ночью, а сейчас только в карманы.

У края траншеи опустились на колени. Нет, не достаем. Пришлось нагнуться еще. Теперь табачок наш. Начали отыскивать посуше и наполнять карманы.

Вит тоже наклонился, зачерпнул жменю, показал нам: «Такой?» и спрыгнул вниз. Там огляделся, прихватил на дне ежа и быстро притянул ремешком к ноге. Ежик отлично уместился между стопой и коленкой, а широкая отцовская штанина окончательно его скрыла.

Вот оно что. Молодец, Вит, голова! Теперь он не спеша раскидывал пачки, выбирая посуше, и подавал наверх.

— А это что-то другое! — он протянул коробку площе и длиннее. У плотной красочной упаковки подмочен только краешек. На ней уже не трубка, а сигара. Никак из генеральских фондов!

Фэд быстро сунул пачку в карман. Подошли мужички. Закурили все вместе. «Отличный табак!» — было общее мнение. Взрослые тоже начали наталкивать в карманы.

Компанию поддержали подошедшие два солдата. Шофер набил трубку, учитель попросил у казачков бумажку и неумело свернул самокрутку. Оба прикурили от зажигалки шофера и почти разом: «Зер гут!»

Появился и унтер. Этот пососал шоферову трубку и тоже изрек: «Зер гут! Болваны! Надо было его разложить на цементной площадке, и половина табака была бы спасена».

— Ваш приказ, герр унтер-офицер, — оправдался педагог.

— Тащите брезент! Сейчас быстро поправим дело. А вам придется еще поработать, — обращение явно касалось нас.

— Это вам, хлопцы, табачок выходит боком! — сказал один из гражданских.— Полезайте теперь в яму.

Ясно и так, что закурили мы зря. Надо бы уйти сразу, без пробы. Пришлось обоим прыгать к Виталию.

Начали втроем выгребать все подряд и выкладывать на бруствер.

К краю подошел унтер. Посмотрел, поковырял тупым носом ботинка, сказал: «Выбирай все до дна!»

Мужичков заставили ящиком уносить табак и высыпать на брезент, что расстелили солдаты рядом с железным пригорком.

От активной работы табачный завал быстро уменьшался. Вскоре над траншеей поплыл рыжий туман, а наши лица окрасились в желтый цвет.

Потерев нос, первым смачно чихнул Виталий. За ним расчихались и мы с Фэдом. Дальнейшая работа шла уже со звуковым сопровождением.

Наверху компаньоны весело рассмеялись. Но через минуту смех перешел в громкое «Апчхи!». Табачная пыль уравняла всех. Настала наша очередь смеяться, благо табака оказалось немного. Кое-где мы уже добирались до дна. На-гора уходили последние мокрые, раскисшие пачки. Наши ладони и пальцы из желтых сделались коричневыми.

Снова появившийся унтер освободил всех окончательно и не отменил своего разрешения. С набитыми карманами выбрались по ступенькам штабного блиндажа и через северную часть двора направились на улицу.

Прошли мимо остатков когда-то большой беседки. От нее, построенной года четыре назад, остались только низкие кирпичные столбики на шести углах, да часть деревянного настила, что не успели еще растянуть на топку.

В это время, по порожкам поднимались в директорскую квартиру два немецких офицера. Один из них что-то громко доказывал другому.

Как хорошо знакома мне была эта квартира и пять ступенечек! Я даже вспомнил отбитый край у нижней правой — что-то ковали с другом-одноклассником Левой — сыном директора школы. С ним прошла добрая часть моего детства.

— Эх, Левка, Левка! Как ты там, в своем далеком Томске? — заговорили о моем друге товарищи.

В этой беседке часто готовили с ним уроки, собирали из деталей детского конструктора трактора и автомобили, экскаваторы и подъемные краны. Клеили из реек и бамбука самолеты и планеры. Запускали их с острого шпиля, а иногда с самой школьной крыши. Тогда модели летели далеко через широкую улицу к седьмой школе и церкви.

Здесь же заряжали свои самодельные пистолеты-самопалы порохом Левкиного отца-охотника. После уходили в дерезу пострелять.

Так, однажды, еще пятиклассниками захватил нас на месте преступления под соснами Свидиного сада неизвестно откуда появившийся милиционер. Конечно, отобрал личное оружие и боеприпасы да еще провел через весь город в милицию.

Долго пришлось сидеть у дежурного на лавке, пока появился большой и неуклюжий Юнак в полотняной украинской рубахе.

Обливаясь потом, еще из дверей забубнил:: «Без глаз хотели остаться, чертовы гадюки!» (Это было самое злое его ругательство).

После разговора с дежурным и жалоб на то, что за сотнями чужих детей времени на воспитание своих, родных, не остается, мы были, наконец,  освобождены.

Теперь уже под конвоем тучного Юнака, снова через весь город, отправились на Покровку.

Дома нас встретила охами и ахами приветливая Левкина мамочка и тут же принялась кормить оголодавших сынков.

По-другому поступил отец. Он открыл свой охотничий арсенал — сундучок со звоном, и сразу же обнаружил, что заряженные патроны в патронташе чередовались с пустыми гильзами.

Нас ждала суровая кара. Обед был прерван в самом начале. Крепко лупил нас обоих Георгий Александрович тем же охотничьим поясом, не обращая внимания на крики матери в нашу защиту.

Он тяжело дышал, громко пыхтел и сопровождал наказание воспитательными наставлениями: «Это вам за порох, это за бекасин, это за волчью дробь и медвежьи жаканы, а последний впрок, чтоб больше не стреляли!»

Экзекуцию переносили молча. Было больно и стыдно подниматься с сундучка в прихожей и натягивать штаны.

Но стрелять все равно не перестали, только теперь порох добывался более совершенным способом.

Из этой беседки проводили мы Юнаков в далекую Сибирь в памятное жаркое воскресенье прошлого июня, еще не зная о начале войны. Только на  площади, у почты, мимо которой ехали школьные дрожки с вещами и проходила наша компания, увидели много народа и услышали из большого фанерного рупора сообщение Молотова.

Взрослых эта весть омрачила, привела в уныние, заставила перейти к серьезным разговорам. Нам же с Левкой все это казалось пустяками: «До осени фашистов обязательно разобьют. Война закончится!» — было наше твердое убеждение.

Вот и разбили. Пришла к нам на Кавказ вторая военная осень, а с ней и фашисты.

Поглядел бы сейчас Лева на немцев в своей квартире, да и нам был бы надежным товарищем.

С этими мыслями переходили Техническую улицу, на которой, к нашему счастью, не оказалось ни фашистов, ни полицаев.

Через минуту уже поднимались на свой чердак.

Освободили отяжелевшую от железного груза ногу Вита. Наш арсенал пополнился новым оружием. Если не удастся взять ночью еще, то подбросим на дорогу хоть одного ежа.

На радостях закурили подсохшие сигары. Едкий дым мгновенно заполнил чердак. Виталий, не выдержав, сейчас же сбежал домой, пообещав вернуться поздним вечером. Мы с Фэдом зашлись в истошном кашле. Слышен он был, наверное, на въезде в город.

— Этим зельем только гадюк душить! — отдышавшись, заявил Федя и отвернул жестянку на крыше сарая, впуская свежий воздух.

Сигары притушили. Пусть попробуют Андрей с Николаем.

— Оставшийся десяток отдадим отцам, родителям, — предложил я. — Может, выдержат?

Оба батьки как раз усаживались в нашем дворе на лавочке под стенкой. Доставали кисеты, закручивали «козьи ножки».

Мы спустились вниз. Мой отец уже высекал куском напильника искры из кремня и раздувал трут.

— Стойте, стойте! Не прикуривайте! — издали крикнул Фэд. И когда подошли, из-за спины поднес открытую коробку с сигарами.

— Вот это табачок! Откуда же такое чудо? — спросили почти разом. Пришлось рассказать про фрицевский мусорник в школьном дворе и его очистку.

— В другое бы время выбросили, а нынче, сынки, давайте!

И отцы закурили по сигаре. Но генеральский дым не пришелся и тут. Встретили его надрывным сердитым кашлем.

— Нет, это не наше! Пусть фашисты травятся сами!

— А что, Евграфович, ежеле размять, да по щепоти в махру — для крепости и духу? — предложил Яков Федорович.

Совет тут же был испробован. Новые цигарки с сигарной крошкой получили высшую оценку и пришлись по вкусу и крепостью, и запахом.

Было приятно и нам, что нашлось наконец злосчастным сигарам настоящее применение, что отцы покурят теперь в свое удовольствие. Да и мы сегодня же испытаем ароматную смесь.

 

 

Быстро темнело. Сразу появился Виталий. Чуть позже постучал Андрей. Несколько дней его у нас не было. Убирал огород у бабушки под Абазинкой. Только что вернулся к матери.

Я спросил, не заметил ли он чего нового в школьном дворе.

—Да, там у фрицев вроде пригорок какой-то появился. Но что это, рассмотреть не смог.

            Рассказали Андрею, а после показали, из чего строили сегодня этот самый бугорок.

— Вот это ежище! — пощупал железку Андрюша.

План обсудили во всех подробностях. Андрей уверен, что пройти к забору можно без труда — хозяйка ложится спать вместе с курами, Шарик в будке — его лучший собачий друг, а дорожка вдоль межи до самого штакетника обсажена сиренью.

Ну и отлично! Беспокоила лишь неясность с часовым и почти полная луна, что уже поднялась над Черкесском.

С поведением часового проще — его выследим, а вот цыганское солнце прикрыть нечем. И небо, как назло, совершенно чистое. Только на западе за Псыжские высоты держатся несколько туч.

Марчихинский будильник, который хранили в рукаве ватника, чтоб не тикал, показывал без четверти десять. Николая все нет, а жаль. Что-нибудь подсказал бы ценного перед серьезным делом.

Решили собираться. С собою солдатский вещмешок, большой брезентовый рыбацкий сумарь и чехол от киноаппарата.

Уходим ровно в десять. Дверь оставляем незапертой — может появиться Коля.

Дальше все шло строго по плану. Никого не встретив ни на улице, ни в Андреевом переулке, благополучно миновали двор и огород.

Под кустами сирени у забора наблюдем за школьным двором. Он залит лунным светом. Как на ладони щели, за ними темнеет наша горка, дальше тянется большая белая школа. Она добавляет света во дворе.

Тихо вокруг. Лишь слышно, как на той стороне цокают о камни ботинки часового. Ожидаем, когда появится здесь.

Время тянется очень долго.

— Может, ночью он тут не бывает? Рискнем, хлопцы? — предлагает Фэд.

— Нет, солдата надо дождаться, — твердо говорит Андрюша. — Я несколько раз видел его здесь и ночью.

Фриц будто внял нашим сомнениям — цоканье приближается с севера. Вот уже появилась и его фигура из-за угла. Не спеша проходит вдоль школы. Что-то насвистывает веселое. В такт бьет о камни стальная бахрома его ботинок.

У дверей остановился. Мелькнул огонек зажигалки. Решили перекурить. В дверной нише бледно мерцает сигарета.

Мы терпеливо ждем. Но вот окурок раздавлен, и обход продолжается. Часовой завернул за южный угол школы.

Андрея оставляем на месте, в дозоре. Он отлично подражает кошачьим звукам. Это будет сигналом, если вдруг немец появится снова.

Втроем перелезаем сквозь дыру в частоколе и сразу спускаемся в траншею. Тут справа должен быть проход к ходам сообщения.

Не успели сделать и десятка шагов, как послышалось три коротких !Мяуу-р».

Остановились, замерли. Наблюдаем, как шагает часовой тем же путем, только в обратную сторону.

— Ах, ты черт, свина, собака! — шепотом ругается Федя на черкесский лад. — Никак моча стукнула ему в голову!

Глазами провожаем часового за угол, а сами по щелям продолжаем движение.

Наконец, через два перехода мы у цели. С минуту слушаем, осматриваемся, ждем. Все тихо и спокойно. Только луна, как и прежде, делает из ночи день. Как решиться на последний шаг?

— Хоть бы одно облачко на наше счастье! — мечтательно говорит Виталий.

С надеждой смотрим на запад. Над Псыжском заметное движение. Маленькая тучка, а за ней другая, побольше, отрывается от горы и быстро мчит по небосклону, явно в сторону светила. Мы готовы кричать от радости!

Вскоре первое облачно прикрывает луну.

Быстро выбираемся и ползем по-пластунски, как учил на уроках военного дела Иван Трофимович.

Мы с Витом уже у подножия горки. Фэд еще добирается к брезенту.

Осторожно, чтоб не брякнуть железом, укладываем когти в свои сумки. Фэд шуршит табаком, нагребая, нагребая его в чехол.

Затмение слишком короткое. Снова глянула луна, но ее та же быстро прикрыла следующая тучка.

Мы продолжаем работу, а Фэд уже ползет обратно. Шепчет: «Я готов!»

Оглядываемся на луну. Кончает пробег и эта туча. За ней чистое небо. Надо отходить и нам.

Ползем обратно, поддерживая мешки на весу, сваливаемся в траншею уже при ясном месяце.

У последней щели встречает нас радостный Андрей. Забирает сумки, помогает выбраться. Короткий отдых под тем же кустом, и мы отправляемся назад. Андрюша гладит на ходу Шарика, за молчание и верность угощает сухарем и идет с нами до Технической.

Уговариваем Андрея вернуться по пустому переулку домой. Рисковать дальше нет смысла. Ведь еще надо и Виталия проводить до спуска. Уходить ему явно не хочется, но мы настаиваем. Прощаемся до завтра.

Наконец, наш чердак. Николай сегодня не появился. Включаю трехвольтовую кроху. Она слабо высвечивает на полу круг, размером с сиденье стула. На это место выкладываем свои трофеи: моих когтей — восемь, Вита — двенадцать, а Фэд ставит набитый доверху пузатый чехол.

— Операция завершилась блестяще! — подвожу я итоги. — да плюс целый мешок отличного болгарского табака.

— Ты забыл, Раф, про один дневной! — поправляет Виталий. — Так что в арсенале у нас  — очко!

 

 

13-е сентября.

Поутру к нам во двор через бывшие ворота, еще обозначенные двумя столбами. Вошел пожилой приземистый солдат. Наверное, из ближайших казарм — в руке у него вместо автомата болталось что-то похожее на уздечку. Скорее всего повозочный, подумал я, наблюдая за ним из коридора.

Фриц по-хозяйски оглядел весь дом, нашу «Антилопу» огородные грядки. Медленная, вразвалку, походка, широкое добродушное лицо и крепко зажатая в руке часть лошадиной сбруи выдавали в нем сельского жителя.

Не отклоняясь в стороны, он миновал входные двери всех жильцов и двинулся прямо к колодцу, что вместе с плетнем отделял от нас Фэдов двор. Там на срубе, по старой довоенной привычке, кто-то опять забыл ведро. Два уже уперли пришельцы из Фатерлянда.

А может, только напиться? Кажется, угадал. Ведро на крючке вместе с шестом нырнуло вниз. Ловко перебирая руками, немец вытащил его и полное поставил на край сруба. Наклонился, начал пить.

Холодная ключевая вода понравилась. Приложился еще. Закурил, поглядел в сторону убранных огородов с увядшей ботвой, выплеснул воду на сухую землю.

Видно, добрый хозяин, успел подумать я. А ездовой в это время уже по-хозяйски снимал с замысловатого крючка ведерко и направлялся с ним обратно.

Такая наглость меня возмутила. Вора догнал у калитки.

— Пан, а ведро? — спросил его по-немецки.

— Гу, гут! Карашо, карашо! — закаркал пан. — Комм мит унс!

Понял, что приглашает идти с ним.

Конечно, пойду. Жаль посудину, да еще в этот раз нашу.

Он тут же передал ведро в мои руки, а своим видом и жестами показал: «Вот и неси теперь сам!»

И пошли. Впереди переваливался и сопел герр зольдат, помахивая уздечкой, следом, тоже молча, с порожним ведром топал я.

Миновали пустынный Покровский базар. Он давно заглох. Здесь ничем не торгуют. Купля-продажа идет только на большом рынке в северной части города. Там даже шашлычную открыл Фэдов сосед со стороны Кубани — Сивоконь с сыновьями-дезертирами. Говорят, у них настоящий ресторан, цыганский оркестр и мягкий фаэтон для господ офицеров всегда наготове. Да и сам хозяин разъезжает только на нем.

Здесь же на Покровке, остались чудом уцелевшие лавки для товаров, которых давно нет.

От базара мы круто свернули на юг и через шоссе направились к калитке ремесленного училища, где днем и ночью вход охраняет часовой.

На сей раз из-под каски торчала только тонкая шея да маленький острый подбородок. Казалось, каска одета на кол.

Дизе кнабе мит унс! (Этот мальчик со мной), — громко сказал мой сопровождающий.

Часовой сдвинул каску на затылок, посмотрел на входящих. Голова его была не больше кулака.

Откуда такой цыпленок? Двумя днями раньше здесь на посту стояли матерые альпинисты с крепкими кулаками и бычьими шеями.

Те, наверное, уже стреляют в наших на перевалах. А этот, видно, из нового пополнения. Вошли во двор и обогнули учебный корпус бывшего «Ремесла» (так коротко называли Ремесленное училище) — ныне казарму. На большом плацу у колодца очередь из лошадей, ослов и солдат. Стало ясно назначение ведра. Позабыв обо мне, ездовой сразу пустил его в дело.

Несколько минут спустя я стоял в стороне и наблюдал за водопоем. Лошади обычные, как и у нас. Иногда подводили тяжеловозов. Это огромные битюги с плоской и широкой, как стол, спиной. Один такой силач, пожалуй, утянет целый танк!

Еще интереснее мулы. Раньше, до немцев, мы их тоже видели. Они чуть меньше лошади, но с большими ушами и такой же странной неуклюжей мордой, с длинным ослиным хвостом. Фэд называл их катрюками.

Под утренним солнцем у казармы заканчивали свой  завтрак молодые солдаты. Оттуда тянуло запахом кофе.. Проходивший мимо коня худой верзила в длинном фартуке вдруг остановился, грубо взял меня за плечо, повернул к себе, рявкнул: «Ман браух арбайтер! Комм!» — и приказа следовать за ним.

Из его рычания я понял, что надо идти работать. Мы направились к навесу у восточного забора, где в походной кузнице ковали лошадей.

— О, Ганс, зер гут! Нам как раз не хватает второго помощника, — сказал кузнец в кожаном фартуке и вышел из-под крыши.

Он звучно, со свистом, вдохнул свежий воздух, потом сломал несколько веток сирени, что росла рядом, дал мне в руки и показал объем работы, подняв вверх все десять пальцев.

— Ферштейн?

Я кивнул головой. Наломал с десяток хворостин — думал, заставит мести двор или пол в кузнице, но ожидал меня  более тонкий труд.

Мухи и оводы не давали покоя животным. Лошади дергались и крутились, мешая работать кузнецу.

Он взял веник из моих рук и показал, как надо гонять насекомых.

—Эрфюллен! (Выполняй).

Без особого желания принялся за порученное дело, но кажется, лошади стали вести себя спокойнее.

Трудились теперь втроем. Толстый и красный от жары кузнец ковал, долговязый Ганс вовремя подавал ему ухнали и подковы, а я гонял мух. С грустью думал о том, как долго еще придется здесь бездельничать.

Вскоре к кузнице подошел совсем юный, с приятным лицом, чуть выше моего роста, солдатик. Он стал рядом со мной и стал наблюдать за нашей работой.

Помолчав, сказал: «Какие злые мухи на Кавказе!»

— Я, я! — буркнул кузнец, забивая в копыто очередной гвоздь. Не выдержал и я, добавил: «Вие хунден!» (Как собаки).

— Зи шпрехе аф дойч?! — спросил немецкий мальчишка и дружески похлопал меня по плечу.

— Вилли, — назвал он свое имя.

— Евграф, — ответил я.

— О, зер гут, Раф!

Так за разговором о мухах и собаках началось наше знакомство. Позже оказалось, что Вилли почти на целый год старше меня.

В это время подвели доброго гнедого жеребца. Он не стоял на месте. Играл, извивался, топал тонкими стройными ногами. Хозяин, рослый немец, крепко держал его под уздцы, ласково говорил с ним на родном языке, гладил, успокаивал.

Все внимание переключилось на сильную красивую лошадь. Зазевался в како-то момент и я. Веник попал чуть ниже хвоста.

Конь резко дернулся и двинул задней ногой, которую держал между коленками кузнец. Тучный мастер вместе с молотком загудел наземь, а его помощник, видя это, запустил в нашу стороны большими кузнечными клещами.

Вилли пригнулся сам и успел пригнуть мою голову. Железный инструмент зловеще пролетел над нами.

Работа остановилась. Больше всех лютовал долговязый, считая меня главным виновником.

В разговор вступил Вилли, и ему кое-как удалось погасит конфликт.

Поговорив меж собой еще, мастера отрешили второго помощника от должности, передав его орудие труда в руки хозяина лошади.

Дело кончилось моим полны освобождением.

Вместе с Виллимы отошли от кузницы.

— Как ты попал сюда? — спросил он.

Пришлось рассказать об утреннем визите повозочного на наш двор и цели моего прихода.

Кивнув головой, Вилли сказал: «Ну, солдата искать мы не будем, а ведра — вон они стоят у колодца», Подумал и продолжил: «Мимо часового идти не стоит. С твоим освобождением устроим маленький спектакль. Их габе айн плян, Евграф» Подошли к колодцу. Водопой уже кончился. Простыл и след моего ездового.

— Бери, Раф, два ведра и наполняй их.

— Сам он тоже взял пару ведер.

— Куда столько воды, Вилли? — спросил один из двух до пояса голых солдат, что носили воду на кухню.

Вилли ответил длинной фразой, из которой я понял, что утром на подъеме за опоздание в строй комвзвода грозил ему мытьем туалета. А с этим русским парнем он хочет опередить его приказ.

Голые плечи солдата удивленно поднялись и опустились, а я подумал: «Вот так «айн плян»! Еще придется фрицевские нужники чистить».

Мы захватили полные ведра и направились к новому сооружению. Старую ремесловскую уборную немцы сразу забраковали. То ли она оказалась мала, то ли не по нутру пришелся крепкий русский дух, но ее заколотили гвоздями и в первые два-три дня выстроили грандиозный, с художественными излишествами, клозет.

Это была длинная красивая беседка из бревен и досок с фигурной двухскатной крышей, однако без стен и перегородок. По ней вдоль улицы, которую раньше прикрывал частокол, тянулся высокий деревянный помост с дырами.

По утрам, после подъема, туалет работал с перегрузками. Сюда спешили поодиночке и целыми взводами. Солдаты на ходу расстегивали алюминиевые пряжки с надписью «Gott mit uns» перекидывали своего бога через шею, спускали брюки и без всякого стеснения усаживались прямо на доски.

Полтора десятка арийских голов смотрело через широкую улицу на здание нашей школы и дальше, на ярко освещенные Псыжские высоты. Столько же садилось им в затылок. Эти глядели навстречу солнцу на учебный плац, где после завтрака солдаты будут ходить строем, бегать, ползать, стрелять по мишеням и колоть чучела русских. Стыдно становилось только редким прохожим.

Нагнувшись, они поспешно обходили это место, удаляясь от срама.

Я спросил у Вилли, может, там, на западе, и принято строить отхожие места?

Что ты, конечно, нет. Все общественные у нас под землей. Это здесь, в России, нацистам полная воля. Они ведь вас, русских, и за людей не считают.

Ответ окончательно убедил меня в том, что Вилли совсем не похож на своих соотечественников-завоевателей, что этот немецкий юноша почти наш товарищ.

Я прямо высказал ему свои мысли.

Всех их вместе с фюрером ненавижу! — был ответ. — В прошлую зиму под Москвой погиб мой старший брат — артиллерист. Отец — автомеханик, на фронте с первых дней войны, а месяц назад пришел и мой черед идти к вам, в Россию. Дома осталась только мать с младшей сестренкой.

Я сочувственно кивнул головой.

Сейчас беседка отдыхала и встретила нас безукоризненной чистотой. Струганные доски, отполированные за месяц солдатскими массами, излучали под солнцем янтарное сияние.

— Мы только польем пол, Раф, для отвода глаз, и ты свободен. Улица рядом.

Только теперь до меня дошел смысл спектакля. Очень скоро, расплескав воду по длинному полу, мы одновременно сошлись у южной конечности уборной. От нее до тротуара не было и трех шагов. А наискосок через улицу, метрах в ста, белел фасадом наш дом. Своей величиной и железной кровлей он явно выигрывал на фоне низких камышовых хаток. Его я показал Вилли и пригласил к нам в гости.

— Просторный у вас домик! — заметил он.

Пришлось объяснять, что дом вовсе не наш, а коммунальный, то есть государственный. Что его хозяин, богатый казак, еще в революцию бежал за границу, что живет сейчас в этом доме три семьи. Наша занимает две маленькие комнатушки, вход в которые со двора.

— Дверью не ошибешься, — добавил я. Приметная, с красной кнопкой электрозвонка и надписью на ней: «Bitte klingeln» (Пожалуйста, звоните!). Табличку прицепил недавно, чтоб солдаты меньше пинали дверь сапогами.

— И помогает?

— Очень помогает. Теперь чаще звонят, да и ведут себя человечнее, особенно когда заговоришь с ними на родном немецком.

Вилли улыбнулся удачной выдумке. Велел мне вставить одно ведро в другое и отправляться с ними домой.

— А под вечер, когда закончится учебная дурь на плацу, я обязательно у вас побываю.

Мы тепло простились, и я пересек широкую: как футбольное поле, улицу.

Издали увидел отца. Он сидел на ступеньках крылечка и дымил самокруткой, низко склонив седую голову.

— Давно выглядываю тебя, сынок! Переполошились мы тут все. Тетя Шура видела в окно, как уводил тебя с ведром немец. Слава Богу, вернулся.

Квартира Марчихиных пустовала со времен эвакуации, а дня два назад туда вселилась наша родственница. До немцев Александра Карповна вместе с моим отцом трудилась в одиннадцатой школе.

Удивительно, но в квартиру эту еще не вступала нога вражеского солдата. Обычно фрицы, отыскивая ночлег, поднимались с улицы на парадное крыльцо. Подергают крепкую дверь за ручку — не открывается, поколотят сапогами — не поддается, ударят раз-другой прикладом, поковыряют штыком-кинжалом, тоже не двигается. Видно, считают ее заколоченной и заходят в дом со двора. Там и оседают в Надиной и нашей квартирах?

Я присел на нижнюю ступеньку и рассказал отцу об утренней встрече с похитителем ведра, про случай в кузнице, про знакомство с молодым Вилли. Не забыл сказать о своем необычном освобождении и обещанного визита немецкого юноши.

— Интересный парень. Обязательно познакомь, если придет.

Мы помолчали. А про тетушку я подумал — хорошо, конечно, что за стеной будет жить любимая с детства, родная-двоюродная, но для нас, мальчишек, сейчас эта пара острых учительских глаз совершенно лишняя.

Беседу прервал женский голос с приятной хрипотцой. Это тетя Шура с порожек нашей квартиры звала завтракать.

За столом, пока ели кукурузную кашу с подсолнечным маслом, по-черкесски мамалыгу, да запивали чаем — крутым кипятком с сухими абрикосами, мне пришлось повторить свой рассказ со всеми подробностями.

Отдельные места сопровождались охами и ахами тетки и матери. Отец слушал молча, только хмурился и качал коротко стриженой головой.

В конце сказал, что во всем виноват я сам.

— Вечно ты влезешь в какую-нибудь неприятную историю.  И нужно было тебе цепляться за то ведро? Прожили бы и без него. Вон предки наши, по рассказам твоей прабабушки-шутницы, населив Казьминское[17], средь голых степей, без домов первые годы обходились, в землянках жили. А те, кто забыл ведра на Украине милой, носили воду из родников в чеботах — и выжили! Еще такими крепкими землепашцами стали, что пришлось потомкам в страшном тридцатом все нажитое бросить и бежать куда глаза глядят. И снова жили бы неплохо, если б не война. Вот с ней надо кончать да чужеземцев выгнать, а что скоро их погонят, в том не сомневаюсь. Россия никогда врагов не терпела.

Отец показал в сторону сундучка, покрытого старой клеенкой, видно, выпущенной к 100-летию разгрома французов. На ней еще можно было рассмотреть одинокую фигуру в треуголке. Глядя с кремлевской стены на море огня и дыма, император жалобно вопрошал: «Зачем я шел к тебе, Россия, Европу всю держа в руках?»

— Нынешнего фюрера разобьют, и слов в песне менять не будут. Только гореть теперь не Москве, а Берлину»

После мне пришлось выслушать долгий родительский наказ — никогда больше не вступать в разговоры с солдатами и полицаями, держаться от них подальше. Я пообещал.

Личность же Вилли вызвала у домашних всеобщий интерес. Еще бы! Это был первый случай, когда немецкий солдат, пусть еще молодой и зеленый, встал на защиту русского, помог ему и вслух поносил фашистов, войну и фюрера.

Все с нетерпением ждали вечера. Матушка даже пообещала поскрести по сусекам и к приходу гостя приготовить настоящие русские блины.

Но вечером Вилли не пришел, напрасно дожидались его и мои друзья, которым тоже хотелось поглядеть на необычного немца.

Долго сидели мы с Виталием и Фэдом у печурки, где уже пеклось обещанное угощение. А когда стало смеркаться и стало ясно, что гостя не будет, матушка переставила тарелку с блинами к нам, на столик рядом с печкой. Содержимое ее с большим удовольствием съели сами.

 

 

***

 

Наступала темнота. Мы летели на «Антилопу». Не терпелось начать намеченную на вечер операцию «Когти».

Еще днем договорились о времени и способе, как удобнее их разложить. Спорным оставалось место. Хорошо бы на въезде в город у цемзавода, там машины буквально ползут. Но, кроме кювета и лысого пригорка, кругом ни единого укрытия. А нам так хотелось посмотреть на первую пробу. Наконец, порешили — лучше у церкви, на крутом повороте, где шоссе заворачивает в горы.

Днем и ночью туда отдельными колоннами с боеприпасами, вооружением, солдатами идут грузовики. Рядом с дорогой церковная ограда, обсаженная колючим кустарником, в нем можно удобно устроиться и ждать хоть до утра.

Да и сама деревянная церковка, которую привезли с собой казачки с дальнего Хопра, населяя станицу в начале прошлого века, наша давняя знакомая, в крайнем случае не откажет нам в приюте.

Когда-то с Лехой, сыном священника, облазили ее всю, от святого алтаря, пропахшего мышами, до клироса и самого верха колокольни. Решили, что и вправду лучше у церкви. Надо торопиться. Вот-вот вывернется луна. Ждать Андрея не стали. Видно, его снова мать отправила ночевать к бабушке.

Зацепили по коготку за пояс, прикрыли рубахами и пошли. Церковный двор пришлось обогнуть с юга, чтобы обойти часового у нашей школы. Прижимаясь к зеленой изгороди, прошли мимо сторожки.

Сквозь щели в ставнях пробивался тусклый свет. Хозяева еще не спали. Отец Петро уже давно переселился сюда из просторного дома на другой стороне улицы, где его донимали скандалами соседи. Сам он человек спокойный и степенный, не любил лишнего шума. Может, потому у этого попа и не было собаки, чтоб не тревожила Боговых покоев.

Такое отношение служителя нравилось, а сегодня особенно. Полный месяц уже успевал выскочить из-за дальних вершин.

Тихо и пустынно вокруг. Только каменный грейдер широкой белой полосой уходит к перевалам да кое-где на нем блестят притертые гусеницами танков и шипами немецких машин кремни.

Вспомнилось родное Лермонтовское… Недостает одного тумана, а он нам так необходим.

Но поворот наш еще весь в тени. Лунный свет там плотно перекрывается церковным куполом и колокольней: «Толстая тень!» — как назвал ее Фэд.

Сейчас мы подбросим кое-что на эту дорожку, украсим ее стальными цветками ваших эдельвейсов. Заходим в темную полосу и сворачиваем на шоссе.

С краю у кювета останавливается самый длинный — Фэд. Он нащупывает выбоину и кладет в нее первый коготь, отойдя шага на два, тоже самое делаю я, наконец, и Вит определяет своего ежа почти на середине проезжей части дороги.

Чуть-чуть присыпаем дорожным песочком. Лежат все три лицом вверх, как фигуры в шахматных клетках. Все закончено в считанные секунды.

Возвращаемся к ограде. Где-то тут, в зарослях, должна быть маленькая калитка для прихожан. Ее открывают по большим праздникам.

Фэд уже успел найти ее и отцепить крючок. Гуськом входим в церковный двор, добираемся до места нашего поворота и устраиваемся в густых кустах.

Теперь бы терпения!

Но вскоре тишину нарушили чьи-то шаги. Затопают и снова затихнут. Шуршит трава под ногами, что-то хрустит, кто-то спешит в нашу сторону.

Мы примолкли, замерли. В напряжении ждем. Минуту спустя сквозь кусты прямо к нам просовывается мордаха Катюши. Она мотает головой, треплет длинными ушами, приветствует своих друзей. В лунном свете поблескивают ее темно-синие глаза. Требует от нас угощения.

— Нет, Катя, сегодня мы без сладкого! Только погладим, поласкаем, потеребим за ушами.

Такое ей всегда нравилось. Вытягивается шея, топают копытца, трещит под игрушечными подковками кустарник.

Только без шума, Катя! Мы тут в засаде. Эдак ты нас сразу выдашь. Но животное своими движения продолжает нарушать тишину. Такое нам не подходит. Ее надо немедленно изолировать.

Ищем способы, как это лучше сделать. Наконец Фэд находит самый простой. Он выбирается из кустов, берет нежно Катю за шею, и они рядышком топают к калитке, через которую мы вошли.

Катя с удовольствием отправляется погулять за ограду, на волю.

Мы снова одни. С надеждой крутим головами, вслушиваемся в ночную тишину. Томительно идет время.

Наконец, на севере загудели моторы, неровный звук нарастает и приближается со стороны центра города.

Узкие щели замаскированных фар уже поравнялись с магазином Цвеиткова, что на углу Ленина и Технической[18]. До нас остается метров триста.

Конечно, это грузовики. Они уже подъезжают. Насчитали их около десятка.

Чуть замедлив ход, проехала первая, небольшая машина.

Она опаздывает свернуть вправо, срезает угол и быстро пробегает мимо. Те, что идут позади, сбавляют скорость, сворачивают уже вначале поворота.

— Сюда, сюда, поближе к нам! — шепотом приглашает Вит.

Нет, второй грузовик проезжает тоже далеко левее.

А вот третий, самый большой, кажется семитонный, ведет себя как на учениях — вовремя сбрасывает газ, сбавляет скорость, сворачивает и строго держится правой стороны. Он едет тихо, у самой бровки, прямо на… когти!

Сейчас, сейчас! Капот мотора уже поравнялся с нами. Неужели проскочит и этот(

Вдруг громко шпокнула шина. Шипя, вырывается наружу сжатый воздух, и колесо испускает  дух.

Тупорылый «рено» свернул на обочину, посигналил и стал. Остановлась вся колонна. За изгородью мы с трудом сдерживаем радость.

Из кабины выскочил шофер. Кинулся к правому переднему колесу.

Кричит на всю Покровку: «Карамба!»

К нему подбегают солдаты из кузова и других машин. Кто-то светит карманным фонариком.

Donner Wetter! — ругается отборной немецкой бранью водитель, для крепости разбавляет ее чем-то итальянским и выбивает сапогом из переднего ската родной, отлично сработанный в Фатерлянде стальной коготь.

—Эти подонки, эти кретины альпинисты, — продолжает он орать. — Не могут довезти до ледников собственные подошвы! Вязали бы их к своим ботинкам здесь, в Черкесске,

Его вяло поддерживают окружающие. Никто из них не торопится. Деваться шоферу некуда. Надо приниматься за грязную работу.

Из кабины он достает домкрат и сумку с инструментом. Находятся добровольные помощники. Начинается замена колеса.

Всем остальным можно передохнуть. Солдаты собираются кучками. Закуривают.

Несколько человек устроились у ограды, рядом с нами.

Кто-то возмущается остановкой, но больше радуются чудному вечеру, возможности поваляться на траве, оттянуть свое прибытие на фронт.

Тот, что светил фонарем, обнаружил еще два ежа..

— Да они тут россыпью! — кричит остальным. — Надо показать когти командиру горных стрелков. Пусть снимет с этих пижонов их тирольскую спесь!

Его поддержали курящие. В это время среди зеленой изгороди, послышался шорох. Кто-то, цепляясь за кусты, крался с юга.

Фрицы всполошились, защелкали затворы автоматов.

— Хальт! — раздался крик крайнего.

И тут из-за кустов на лунную полянку выходит наша Катя.

— Нихт шиссен! Дас ист Эзель! (Не стрелять! Это осел) — послышалась новая команда.

Посыпались шутки в сторону осла и кричавшего «хальт!»

— Добрый ослик, в горах бы пригодился! — заметил один.

— А кто нам мешает бросить его в кузов? Места там хватит! — сказал другой. Вот только бы его спутать! Я сейчас бегу за веревкой.

Стали собираться охотники позабавиться.

Катя стояла посреди лужайки и, казалось, ждала своей участи.

— Да что мы, не справимся с этим карликом? — бросил кто-то. С десяток солдат откликнулись на призыв. Замыкая круг, грубо хватают животное за шею, туловище, ноги. Катя вырывается, яростно сопротивляется. Лупит солдат копытами, кидает «Задки». (Этот силовой прием давно и отлично отработан ею на хулиганах-школьниках). Она чует их на расстоянии.

Кто-то из фрицев взвыл от боли, повалившись на траву. Окружение разорвалось. Туда и кинулась Катюша, галопом понеслась прямо в кусты. Поминай как звали! Немцы остались в дураках.

Получивший удар уже сидел на траве, снимал ботинок и закатывал брючину. Подоспел солдат с веревкой, но понял, что опоздал, и принялся упрекать шутников в поспешности.

Тем временем закончился ремонт. Команда: «По машинам!» — сорвала отдыхавших с мест. Задетого копытом под руки довели до ближайшей машины и втянули в кузов.

Через минуту колонна снова двинулась в горы.

Мало, очень мало простояла техника. Замена колеса длилась не более тридцати минут, но и эта малость была для нас великой радостью — хоть на полчаса запоздает смертоносный груз, хоть на это короткое время будет легче нашим на перевалах!

Вскоре покинули свое убежище и мы. Сразу за калиткой встретились с четвероногой героиней вечера.

— Браво, Катюша! Ты вела себя достойно с врагами, а главное, не попала к ним в рабство.

Довольная Катя кивает головой и помахивает  длинным хвостом с метелкой.

На прощанье гладим ее, впускаем во двор. Калитку Фэд закрывает на крючок. Теперь уже не сбежит от отца Петра его основная тягловая сила, да и наша совесть будет чиста.

На «Антилопу» поспели к последним известиям. На фронтах без изменений, Все те же упорные бои под Нальчиком, Орджоникидзе, Сталинградом.

Почему-то не пришел послушать сводку Николай.

Огородами проводили Виталия до спуска. Ночевали с Фэдом на чердаке.

 

15-е сентября.

В уютном углу между домом и пристройкой у печурки куча дырявой посуды. Собрала матушка все прохудившееся за последнее время. Новых кастрюль не покупают давно, в продаже их просто нет.

Вот и приходится чинить собранное предками до семнадцатого года. Раньше пайкой занимался отец, но с недавних пор передал дело сыну.

Кучка посуды получилась «Мала» — таз с кастрюлей добавила соседка Надя, ведро с чайником перетащил через лаз Фэд, принесла посудину и тетя Шура.

То была большая, красивая кружка, с потертой на одном боку белой эмалью. Там же чернела и дыра.

— Кружечка не простая, — сказала тетя, заметив, что я кручу ее в руках и внимательно разглядываю, — императорская!

Привез ее в 13-м году Карп Ефремович — мой папа, тогдашний староста села Казьминского. Получил в подарок чуть ли не из рук самого царя на Ходынке, в праздник трехсотлетия дома Романовых.

Там и портрет его был, да стерли песочком после революции за ненадобностью.

Тут тетушка явно покривила душой — конечно, стерли из страха, ибо держать в квартире императора по нашим временам считалось тяжким преступлением. За такие картинки ехали в Сибирь.

Эту часть семейной хроники я слышал впервые. С чего бы это тетушку прорвало? Наверное, за давностью лет решила открыть великую тайну.

От неожиданности я даже выронил посудину из рук. Кружка упала на железный хлам и слабо звякнула.

— Ничего, ничего, — увидев, что я смутился, сказала тетя. — Паяй, как все остальное. Свою ценность она давно потеряла.

После присела на порожки, вздохнула и умолкла, вспомнив о чем-то давнем.

А мы с Фэдом начали ремонт с того самого императорского сувенира.

Заплатка получилась маленькой и аккуратной, ржавое пятно на стертой эмали засияли свежей полудой, кружка стала почти как новая. Не хватало только царского лика.

Федя испытал ее и, выплеснув воду, вручил своей бывшей учительнице.

Работа кипела. Пока мой помощник зачищал место пайки, я успевал вырезать из белой жести заплату, примерить, полудить и, наконец, паяльником припечатать к дыре очередной посудины.

Гора худых ведер и кастрюль быстро уменьшалась, а вдоль стены в рядок строилась готовая продукция.

Ближе к вечеру появился Виталий. Издали заметил нас у печки и поприветствовал нараспев уличными куплетами деда-жестянщика:

«Ведры-тазы, чайники-каструли, лудим-паяем, чиним-клепаем, донья вставляем! Берем недорого — чашку супу и сухарик да трешку на шкалик!»

Куда подевался крепыш-дедуля Клыч? Скучно стало без его зычного голоса. Наверное, где-нибудь на хуторах промышляет, пока в городе хозяйничают немцы. А жаль! Зайди он к нам сейчас разжиться «чипоткой нашатаря», насыпали бы старику целую пригорошню. Этого порошка на «Антилопе» нынче полная пачка. А я вспомнил и другую поговорку деда Клыча, которую он произнес в свой адрес при плохой пайке: «Шырь-пырь — нашатырь! Бараньи твои глаза!»

Несколько посудин досталось и на долю третьего друга.

А когда заканчивали последний ковшик, вспомнили о паровой машине. До нее руки у нас  никак не доходили.

Вит мотнул на чердак. Модель внимательно осмотрели.

Котел лопнул вдоль по шву. Видно, повредилися о камни, падая со второго этажа

Сволочи-фашисты выбросили все, очищая под свои склады десятую школу на площади. Даже эту живую игрушку не пощадили, варвары!

На машине недоставало еще штока. Зато все остальное было в полно порядке. Целехоньким осталось самое главное — свисток!

Пока я отыскал подходящей длины заплатку, Вит принес с «Антилопы» трофейный ключик, добытый им на Кубани у немцев.

— Зараз учиним эту локомобильчику музыкальную ревизию! — весело заговорил он, выкручивая «Чемпионом» маленькую свистульку.

Потом приставил ее к губам, открыл краник и подул.

Двор огласился высоким, близким к детскому свисту, звуком. Видно, проектируя модель, конструктор не забывал о возрасте будущей аудитории.

— Жив, жив, Курилка! Значит, должна заработать вся машина!

Тяжелое, медное паяло, основательно разогретое в печке, сделало свое дело. Заплата, хоть и некрасиво, но прочно легла на бронзовое брюхо.

Быстро отыскали замену штоку. В моем детском конструкторе нашлась пластинка нужной длины с готовыми отверстиями. Оставалось поставить ее на место.

Теперь маховик, закрученный пальцем, легко вращался, и поршенек, подмазанный каплей машинного масла, смешно сопел, ползая, ползая в цилиндре.

Не хватало только пара. Но чем топить? В школе на уроках жгли спирт, а сейчас и обычного керосина в доме ни капли. В лампе последний выгорел.

Выход, однако, нашли — вспомнили, чем топили паровозы в гражданскую войну, когда не было ни угля, ни мазута — конечно, дровами, а они рядом, в печурке!

Крохотную топку, куда с трудом проходила столовая ложка, до верху набили горящими углями. Раздувать их пришлось собственными ртами, по очереди опускаясь перед машиной.

Но древний способ не сработал. Его быстро сменили более современным. — с «Антилопы» Вит притащил настоящий автомобильный насос. Тонкая струя воздуха из шланга, богатая кислородом, моментально доводила угольки до белого каления.

Через две-три минуты в котле забулькала вода, а вскоре заговорил свисток — настоящим паром. Колесо качнули, послышалось первое «чох-пох!» Поршенек сам продолжал движение. Он все чаще и чаще мотался по цилиндру, все быстрее крутился маховик, машина набирала обороты!

Поглощенные ожившим существом, не заметили, как подошел к нам Вилли.

— О, дизе ист ейне кляйне машинен! — (Это есть маленькая машина!) — и положив свои руки на наши плечи, о четвертым присел на корточки у низкого столика, где постукивал паровичок с цилиндром не более автоматной гильзы.

Знакомство отошло на задний план. Вилли словно попал на детский аттракцион. Его вместе с нами захватила мальчишеская страсть к работающей игрушке.

Свой восторг выражал короткими выкриками, то вставал, то снова опускался перед машиной на колени, разглядывая ее со всех сторон. Вилли окончательно был покорен и захлопал в ладоши, когда Виталий приветствовал его, трижды выпуская лишний пар через свисток.

Наконец, дрова отдали свои последние калории. Пар выдохся. Машина остановилась.

Угомонились и мы. Пришло время представить друзей. Вилли с удовольствием познакомился. Мои хлопцы пришлись ему по душе.

Особенно нравились наши куцые имена. Несколько раз он повторил: «Раф, Вит, Фэд унд Вилл! Вир ист фройнде! Зер гут!» (Мы друзья! Это очень хорошо!)

Вражеского солдата, предлагавшего свою дружбу, мы с товарищами еще не встречали.

Из квартиры вышли отец с матерью. Вилли вежливо им поклонился. Знакомство состоялось и с ними. Отец выполнил свое обещание — крепко пожал юному немцу руку за то, что тот выручил сына.

Я перевел слова благодарности.

Мать тут же ушла заводить тесто на обещанные блины. Теперь было из чего их испечь — вчера привезли с Фэдом по оклунку муки с Поповой мельницы. Виту удалось через знакомого смолоть пшеницу, добытую в колхозе.

А мы снова занялись машиной. Вилли оказался добрым техником, он внимательно осмотрел и ощупал все части модели.

Восхищался чисто русской, самоварной конструкцией, одобрил хитрый способ подачи пара через шаткий цилиндр, похвалил даже грубый ремонт, который бросался в глаза с первого взгляда.

— Молодцы, ребята, что спасли машину! — сказал, узнав, откуда ее принесли.

Очень хотелось рассказать Виллу о нашем чердаке, набитом школьными приборами, но никто из друзей не нарушил данного ранее обещания — про «Антилопу» пока молчать!

Вот только не нравилось ему топливо.

— Дмзе бриннштофф ист шлехт! — подвел он итоги. — Нужен хотя бы бензин.

Но его у нас тоже не было.

— Это пустяки, мой приятель — шофер. Ейн момент, их бин шнелль! — и Вилли помчался за ворота.

Едва мы успели раздать соседям готовую посуду, а мать разложить на печке сковородки, как Вилли появился снова.

— Вот вам и топливо» — сказал он, опуская на землю большую квадратную консервную банку. Жестянка до самой ручки из телефонного кабеля была наполнена ядовито-синей, вонючей жидкостью.

— Это немецкий эрзац-бензин. Хоть гадко пахнет, но в моторах горит не хуже настоящего. Кстати, делают его, как сказал мой товарищ, где-то здесь, на Кубани.

Вит засмеялся и уточнил, что этот передвижной завод — десятка три грузовых фургонов — устроился ниже мельницы, на быстрой протоке, и днем и ночью гудит и воняет почти рядом с его домом.

Резкий бензиновый дух и в самом деле был едучим. Он мигом захватил все воздушное пространство нашего угла. Дышать стало труднее, однако от нового эксперимента нас уже ничто не могло удержать.

Я быстро вырезал жаровенку из жести, Фэд зачерпнул в нее бензина, Вит сунул плошку в топку, а Виллу оставалось только чиркнуть зажигалкой.

Наш насос тут оказался абсолютно лишним. Да и мы заняли места зрителей, уступив, по законам кавказского гостеприимства, главную роль приятному гостю.

Вилли отлично справлялся с обязанностями машиниста и кочегара. Он успевал следить за топкой, пальцем помогал маховичку сделать первый оборот, подбадривал машину бравыми словами и время от времени подавал веселые свистки. А когда паровичок перегружался паром и дрожал от натуги, вытаскивал плошку из топки, и обороты тотчас же уменьшались.

После снова совал ее на место, и все начиналось сначала.

Конец нашей игре положила матушка, подав команду: «Всем мыть руки и за стол! Блины готовы!»

Однако Вилли предложил сначала закончить грязную работу — убрать машину, перелить куда-нибудь бензин, так как обещал возвратить посудину шоферу.

Он спросил о примусе. Конечно, есть.  Наши соседи даже керосинку оставили, но все это давно без керосина.

— Вот и зальем его новым горючи. Работает отлично, сам видел, только корпус надо охлаждать мокрой тряпкой.

Часть бензина ушла в принесенный из коридора примус. Его сразу разожгли. Горел безупречно. Мать, соскучившись по шумному хозяину кухни, поставила на него большой чайник.

Остатки бензина перелили в керосиновую банку, убрали все лишнее.

Теперь можно было оттирать руки от технической грязи. Мыли их тут же под умывальником, что стоял в самом углу, самодельным мылом, что сварила матушка, похожим на кусок глины сомнительного цвета и запаха.

Вилли хоть и морщился, но мытье выдержал, пообещав в следующий раз захватить туалетного.

Место машины на столе заняла полная тарелка румяных блинов. Трое наших и один немецкий подросток, усевшись на низких скамеечках, с завидным аппетитом уплетали угощение.

Особенно восхищался блинами Вилл. Он явно соскучился по домашней пище, заметив, что ротный повар Франц блинчиками их не балует.

Тарелка быстро опустела. Мы допивали кислый абрикосовый кипяток, когда во двор вошли навьюченные ранцами и автоматами два солдата. Признаки родства с фронтом были налицо — расстегнутые мундиры, закатанные рукава, черные от солнца и пыли лица, на которых блестели только зубы.

Они тупо уставились на соотечественника, пьющего чай за одним столом с русскими мальчишками.

Наш гость не дрогнул. Он спокойно встал, первым приветствуя солдат, и напустив на себя важности, заявил, что дом уже занят 3-м взводом под ночлег, а его товарищи только что ушли за ужином в расположение роты.

Немцы что-то пробурчали в ответ, но задерживаться не стали. Покрутили головами и пошли со двора искать другое жилье.

Молодчина Вилл, как отшил очередных постояльцев, устроив нашему двору выходную ночь.

— Я ничего не выдумывал, — возразил, улыбаясь, Вилли, — мой взвод действительно третий, а ротная кухня тоже рядом, через дорогу, где сейчас мои товарищи.

Он вытащил пачку сигарет, тряхнул, зацепил одну себе в рот и предложил закурить нам: «Битте зер!»

Найн, найн! — поспешил ответить Фэд. — Дома мы не курим! А вот огоньком на русский манер  угостим.

И пока Вилли извлекал зацепившуюся за что-то зажигалку, он быстро достал кремень и ловким ударом стали высек пучок фиолетовых искр, от которых вспыхнула щепотка коричневой ваты. Раздув, Федя поднес ее к сигарете гостя.

Неужели так легко наши предки добывали огонь? — удивился Вилл, прикуривая, и попросил древнюю зажигалку.

Однако сразу высечь огонь у него не получилось. Вначале кусок напильника ударился в кремень, раздробив его край, потом без искры пролетел мимо, а третий раз Вилли угодил себе по пальцу.

Фэд жестами показал: «Давай назад!» — и преподал нашему гостю настоящий урок, начав с названий. Вилли послушно повторял: «Крэмен, крысале, труд».

Трут, трут! — поправил его Виталий, нажимая на последнюю букву. — Это не работа, а вата, фитиль!

Я, я, ферштейн — цундер шнур! — и добавил еще два немецких слова. — Фоерштейн унд фоерштум. Это были кремень и огниво.

—Вот и отлично! — оценил первые успехи Фэд. Теперь будем тренироваться.

— Тренэжирен, тренэжирен! — радуясь, закивал Вилл.

И учитель, не торопясь, показал порядок и все тонкости старинного способа.

На высоте оказался и ученик. Он моментально усвоил секреты ударов и через минуту уже без осечки поджигал вату.

Рассказал нам, что видел у своего дяди, страстного охотника, кремневые ружья, но там искру дает стальное колесико, а тут все так просто!

— Мушкеты стреляли быстро, но долго заряжались! — заметил Виталий. — А помнишь, Раф, для тех кремневок ширяевское: «Вынь патрон, скуси патрон, засыпь патрон, забей пыж, вложи пулю, еще пыж, насыпь пороху на полку!» Только после этого можно было стрелять! Нынешним захватчикам такие бы автоматы! — мечтательно закончил он.

Не забыл и я эту скороговорку прошлого, что слышали мы от Бориса Николаевича, когда ставили с ним «Бородино».

Вспомнили с друзьями нашего учителя, его чудесные уроки, незабываемые рассказы, стихи и тот день незадолго до войны, когда провожали семью ширяевых в Ставрополь.

Где-то он нынче, наш кумир?

Наигравшись с огнем, Вилл предложил обменяться на память его источниками и подал нашему другу свою зажигалку.

— Что ты, Вилли! — отвел руку Федя. — Забирай запросто все, что желаешь. У нас этих камней полная Кубань, да старых напильников, что бросило ремучилище, тоже много.

Но гостю очень хотелось подарить зажигалку. Не дождавшись моего перевода, он сказал, что в таком случае оставляет ее нам на память. Что в его ранце лежит еще одна запасная, а от нашего «рюсского чуда» будет прикуривать у него вся рота.

Блестящий цилиндрик в руке будоражил и нас.

— Да бери, Фрэд, бери! Пока дают, поддержал друга Виталий.

Зажигалка, наконец, была принята.

Мы тоже приняли решение — выделить для 1-й горнострелковой роты весь запас трута, что хранился на чердаке. (Себе всегда сделаем новый).

Колбаску из детского носка, туго набитую марганцево-кислой ватой, Вилли с трудом затолкал в глубокий карман мундира. Обмен состоялся. Стороны остались довольны друг другом.

Теперь Вилли рассказывал о своем далеком доме.

Слушателей прибавилось. Подошли мои родители с тетей Шурой, потом Надя с маленькой, шустрой Шуркой.

На столик легло несколько фотографий, добытых из кармана. То были картинки его родины — красивый дом с садом, моложавый отец с матерью, погибший под Москвой старший брат Курт в форме артиллерийского лейтенанта, белокурая сестренка Эльза, чуть больше Надиной  дочки. Говоря о ней, Вилли нежно поглаживал рукой черные волосы притихшей девочки.

Было видно, как грустит и скучает по дому, как хочется ему сейчас в свой родной Бремен.

В самый раз я вспомнил об отважных музыкантах братьев Гримм.

— Да, да! В нашем городе даже памятник поставлен этой знаменитой четверке. Они так и стоят друг на друге: на ослике — собака, на ней — кот, а на самом верху с раскрытым клювом и распущенными крыльями — петух! Хорошая сказка, я так любил ее в детстве.

На этой приятной, доброй ноте и закончился наш больше похожий на сказку вечер.

Сумерки уже опутывали город. Вилли надо было отправляться в свою роту. Прощаясь, он обещал навестить нас завтра.

 

17-е сентября 1992 года, город Черкассы.

(В такой же осенний день полвека спустя).

Несколько страниц о Ширяеве.

Гора с горой не сходятся, а человек с человеком…

День был удачным для встречи. С утра повезло моим юным радиодрузьям. Плотненький боровичок Саня Белоусик связался с таким же молодым любителем радио из далекого Назарета.

— Да ты, Шурик, угодил на родину самого Иисуса Христа! Это тебе не Запорожье или ближайший Кременчуг.

Связь была интересной.

После взаимных приветствий началась дружеская беседа двух школьников на чистейшем русском.

Борис сообщил, что ему четырнадцать, что до пятого класса жил и учился в Москве, а ныне от восьмиклассник. Уже год  работает на школьной радиостанции и знает телеграф. Попросил нашего Александра рассказать о себе.

Саше тоже было что сказать. Ему. правда, меньше, только двенадцать, и класс всего шестой, но скоро два года, как посещает он коллективку ДЮСТШ, выучил Морзе и тоже работает ключом.

А его старший братец, девятиклассник Сергей, занимается еще и скоростной радиотелеграфией. Получил недавно первый спортивный разряд.

Успехи корреспондентов, несмотря на разницу в возрасте и удаленность, были почти одинаковыми.

Тогда Боря прибавил информации, сказав, что его станция дает одно очко на диплом «ШАЛОМ МИР».

Примите и мое очко на наш диплом «Аркадий Гайдар», — парировал преимущество Саня.

Но если у вас найдутся радиолюбители — участники войны, они получат диплом бесплатно, всего за одну радиосвязь с Израилем.

Саша поблагодарил и назвал те же условия и для нашего диплома, а помолчав, добавил, что передает микрофон своему начальнику станции — он и есть наш ветеран.

Эстафету приняла давно отшумевшая юность. Было приятно слышать из дальнего зарубежья правильную русскую речь. Я провел эту связь с бывшим москвичом как можно мягче и деликатней. После приветствий и знакомства поблагодарил его за отличный русский, коротко рассказал о себе, назвал свой позывной:

— Брек, брек, Евграф! Неужто ты? — отвечал мне взволнованно уже другой, далеко не детский голос. — Я знал единственного, но тот жил на Кавказе, — продолжалось в телефонах. — Мой бывший ветеранский позывной. — У1ЦД. Помнишь Махаила из Белоруссии?

Конечно, вспомнил.

 

Это же Миша Комиссарчик! Мой старый радиоознакомый, с которым обнялись наяву осенью 84-го на встрече радистов-фронтовиков в Волгограде.

Человек почти моей судьбы. Только раскидало нас за последние годы по разным странам. Хорошо хоть любительский эфир остался единственным и неделимым! Здесь, как и раньше, продолжают встречаться и жать руки друзья, обходя границы и расстояния.

— Миша, дорогой, здравствуй! Конечно я, пржний Раф, но уже не черкесский, а из древних украинских Черкасс.

Душевной была эта неожиданная встреча. За несколько лет набралось, что рассказать друг другу. Узнали, когда покинули родные края, как устроились на новом месте, что делаем, чем занимаемся.

Судьбы оказались схожими и на склоне жизни — оба не утеряли любви к радио, как и прежде стучим ключом., еще трудимся и готовим смену из одержимой ребятни для увлекательных игр, часто и для будущей профессии.

Под конец Михаил сказал, что бережно хранит мою карточку-квитанцию и диплом «Памяти защитников Кавказа» и в ближайшие дни вышлет мне свой — «ШАЛОМ МИР».

Расставались тепло, пообещав теперь чаще встречаться.

В добром настроении возвращался домой.

На углу Крещатика и Смелянской завернул в магазин «Книга».

Первая полка сразу привлекла внимание. С розовой обложки глядел на меня скорбящий Христос.

Прочел название — «Неугасимая лампада», но больше захватило имя автора — Б. Ширяев.

Неужели наш Борис?! Лихорадочно читаю предисловие — Борис Николаевич! И дальше сходится все из куцей биографии.

Конечно, он!

Как во сне подошел к кассе, уплатил сто запрошенных карбованцев и с раскрытой книжкой отправился на улицу.

Рядом на бульваре Шевченко попалась свободная скамейка. Так, десятилетия спустя, состоялась новая наша встреча. Вспомнилось детство, друзья, школа и сам учитель.

 

*** 

 

Наши семьи жили тогда под одной крышей маленького домишки на окраине Черкесска. Электричества там не было, но захваченный вступавшим в жизнь электро-радиочудом, я строил батареи, и тусклую керосиновую лампу на столе дополняла обычно кроха от карманного фонарика.

На этот огонек в долгие зимние вечера и заходил наш новый сосед, коллега отца по школе, почти его ровесник — Ширяев. Чаще сам, иногда с маленьким сыном.

Тогда моя мать ставила самовар, отец приносил шахматы, а трехлетнего Лоллика брал под свою опеку я. Увлекал малыша машинами из детского конструктора, моделями кораблей и самолетов, музыкой и таинственными голосами из наушников самодельного радиоприемника.

Иной раз сбегал с ним на морозный двор. Приходил Виталий, и мы втроем весело катались на лыжах и санках.

Бывало, впрягали в сани большого рыжего Алгебру — так назвал Борис Николаевич приблудившегося во двор умного пса, и он таскал нас, как эскимосов, быстрой собачьей рысью по заснеженной целине луга и сада.

Накатавшись вдоволь, снова возвращались в квартиру, поспевая на заключительную, самую интересную часть вечера, когда откладывались в сторону и начинались рассказы гостя о былом.

Он любил вспоминать детство и юность, жизнь в родной Москве, университет, отца-профессора и его библиотеку, а особенно годы учебы и странствий за границей.

Реже говорил об ужасах первой мировой войны, участником которой был, и совсем скупо о тяжких годах после революции, о личной трагедии, о страшных Соловках, о неусыпном внимании к себе и постоянной опеке советской власти.

Но как рассказывал — живо, ярко, увлекательно!

Такими же были и его уроки. Планов он не признавал, никогда их не писал. В класс приходил с томиком Пушкина или Лермонтова.

Сам очень любил стихи и прививал эту любовь нам, школьникам. Больше говорил, чем спрашивал. Слушали его раскрыв рты, позабыв обо всем на свете, даже самые хулиганистые ученики.

Мировой мужик новый учитель! — оценил его наш здоровенный второгодник — Ерема.

И вскоре свершилось чудо. Ленивый и безразличный ко всему, что касалось учебы, Еремей стал учить русский язык, учить и даже читать стихи!

В 1940-м году с мальчишками нашего 6-го «А» Ширяев поставил на школьной сцене «Бородино».

По его рисункам и эскизам всем классом целый месяц готовили декорации, строгали ружья с длинными штыками, клеили кивера и амуницию, а наши матери дома шили из старья мундиры и белые штаны с лампасами.

Первое представление прошло с небывалым успехом.

Я играл старого служаку. Отвечая на вопрос: «Скажи-ка, дядя…», усаживался на бревно, по-настоящему раскуривал трубку, закручивал наклеенные усы и постепенно начинал рассказ молодым солдатам о «людях нашего времени».

Хорошее оформление, необычные костюмы и оружие тех давних лет, а главное, чудные лермонтовские стихи, приводили в восторг не только юных, но и взрослых зрителей.

Приглашенные на вечер родители, в основном кубанские казаки, для которых тема войны и защиты отечества всегда была родной и близкой, устроили нам бурную овацию.

По другому и не могло быть. Как не меняла новая власть имя бывшей станицы на городское — г. Баталпашинск, г. Сулимов, г. Ежово-Черкесск и, наконец, в 39-м — Черкесск, а суть все оставалась прежней, казачьей. В начале лета наше «Бородино» признали лучшим на смотре детского творчества. Радовались мы, исполнители, те же чувства испытывал и наш художественный руководитель. На большой сцене областного театра, где вручали грамоты, Борис Николаевич благодарил нас и, как взрослым, крепко жал руки.

И все бы ничего, но был за ним один грех. Свою отрешенность от нового строя Ширяевв заливал водкой.

Иногда, на второй или третий день, когда жена уходила на работу, а сам до магазина добраться уже не мог, подзывал меня, вкладывал в ладонь шесть рублей с мелочью, хлопал по плечу и говорил хрипло: «Выручай, дядя!»

Просьбу приходилось выполнять.

Однажды отец, заметив мое возвращение с бутылкой в сумке, сказал после: «Очень нехорошо это. Но для него она единственное лекарство. Без водки ему не встать. Поэтому, сынок, помогай!»

Бывало, возвращаясь вечером, Ширяев добирался до самой речушки, что отделяла нашу усадьбу от луга, но преодолеть мосток в одну доску сил уже не хватало. Там он и сваливался передохнуть на траве.

Алгебра быстро находил хозяина, летел к дому, царапался в стекла ширяевских окон.

Выбегала жена, за ней взлохмаченная тетя Клодя с посошком, в хвосте плелся Лоллик.

Призывали на помощь кого-нибудь из нас. Сообразительный пес вел людей прямо к неподвижному телу.

Взрослые брали Бориса Николаевича под руки и ноги. Начиналась транспортировка на квартиру. Нам с Володей чаще доставалась шляпа и трость.

Иной раз подбирали спавшие с ног стоптанные башмаки. Тогда под луной сквозь дыры в носках серебрились пятки моего учителя.

Вскоре начались и первые неприятности. Сначала мелкие, после покрупнее. Если в школе опоздания и пропуски уроков как-то прощались, то в учительском институте, где Ширяев преподавал немецкий язык, мириться с этим не стали.

Как раз вышел указ о прогулах и опозданиях. Бориса Николаевича привлекли к суду.

Мой тесть, тогдашний завуч института, уже позже, в шестидесятые годы, когда речь зашла о Ширяеве, рассказал, как вел он себя на том суде. На вопросы судьи:

— Ваше происхождение? — отвечал громко, резко, почти по слогам:

— Дворянин!

— Ваше образование?

— Дважды высшее. Московский и Геттингенский университеты!

— Ваше бывшее воинское звание?

— Штабс-капитан!

И так возбужденно и грубо до самого конца судебного заседания.

Видимо, вопросы и тон, каким задавал их судья по пустячному делу, только злили и раздражали прошедшего лагеря и тюрьмы Ширяева. Несмотря на приговор — 25% зарплаты в пользу государства, пить Борис Николаевич не перестал.

А вскоре и вовсе покинул Черкесск, переехав с семьей в Ставрополь.

Нам, мальчишкам, было особенно жаль расставаться со своим кумиром. Помогли погрузить нехитрые пожитки на школьные дрожки и вместе с Алгеброй провожали до самой автостанции.

Там, прощаясь, я сказал: «Кидаете своих гусаров, Борис Николаевич? Хоть фото оставьте на память!»

— Другим старался не оставлять, — ответил он. — Но вам подарю!

Достал бумажник, вытащил небольшую фотографию и карандашом сделал надпись:

 

Моим друзьям, моим гусарам,

Потомкам воинов лихих.

Спасибо, Дядя, я не даром

Учил тебя читать стихи!

 

С уважением Б. Ширяев.

 

Больше мы с ним не виделись, но сам образ Бориса Николаевича крепко запал мне в душу, а его имя после не раз встречалось мне на моем жизненном пути.

Прошло совсем немного времени, и началась война.

Проводили на фронт выпускников-десятиклассников. За старшими потянулись остальные.

Поздней осенью ушел воевать и наш переросток — Ерема, что спрашивал меня на сцене про «спаленную Москву», и тоже не вернулся с поля боя. Пропал без вести где-то в Крыму в грозном 42-м.

А фашисты тем летом, упоенные победами, уже поднимали свои флаги на вершинах Эльбруса. Немецкая чума докатилась и до наших далеких краев. К счастью, ненадолго. В январе 43-го, после освобождения Черкесска, пришел и мой черед идти под ружье.

Сформированный в Ставрополе из молодежи края 123-й п/полк, стоял в городе месяца два. Зима была снежной, холодной. Обогревалась в казармах железными бочками из-под немецкого бензина.

Как-то добывали дрова в разрушенном здании, я подобрал кусок газеты. (На войне и это божий дар — для самокрутки). Газета была времен оккупации. В самом низу прочитал:

«УТРО КАВКАЗА»

Гл. редактор — Б. Ширяев.

Ошибиться было невозможно. Конечно, он! Продажная шкура! В нас воспитывал преданность отечеству, а сам?

Меня било и корежило. Из нагрудного кармана достал фотографии и среди десятка самых близких отыскал Ширяева.

— Сожгу подлеца! — мелькнула мысль.

Товарищу, что работал со мной, рассказал о находке, о былом. Показал фото с надписью, попросил спички.

— Подожди, Лаптюша, не торопись! — остановил меня степенный и рассудительный Вася Горемыкин. — Лучше скажи, каков он был из себя?

— Высокий, стройный для своих пятидесяти лет. И в холода ходил в легком ношеном пальто и единственном темно-зеленом костюме, в шляпе и обязательно с тростью. Не расставался с ней даже на уроках. Держался всегда прямо, шагал по-военному. Ну а лицом... да ты видишь на карточке.

— Чистый артист! — заключил Вася. — Прячь его в карман, а кусок газеты сейчас пустим на «козьи ножки».

Мы перекурили моршанской махоркой. Фото на этот раз сохранилось.

Прошло еще месяца три. С кубанских плавней полк перебросили под Харьков. Там догнало меня письмо из дому. Отец бодро писал о нелегкой, скудной жизни, о родственниках, друзьях-одноклассниках, а в самом конце: «О своем учителе больше не спрашивай, он продался фашистам. Редактировал в Ставрополе газету и бежал с немцами на Запад. Думаю, что не нужна тебе теперь и память о нем».

Отца явно тревожило фото Ширяева и мои расспросы про него в каждом из писем, помеченных черным штемпелем «просмотрено военной цензурой».

Все сомнения разом отпали. Письмо прочитал землякам, друзьям по роте связи, таким же задиристым юнцам, как и сам. Рассказал подробности, показал фотографию.

— Судить предателя! — было общее мнение. (Суды тогда были в моде).

Кто-то сразу вынес приговор: «За измену Родине и тесное сотрудничество с фашистами утопить господина Ширяева с камнем на шее»

(Наши позиции были на крутом берегу реки. Ждали наступления).

— Да тут и камня не отыскать, сплошной песок, — заметил другой. — Это вам не родная Кубань!

— Уж если топить, то по-фронтовому, в стреляной гильзе, — посоветовал третий. — И наверх не всплывет, и пороху понюхает!

Дальше все шло без моего вмешательства. Карточка зашуршала в грубых солдатских руках. Рядом подобрали гильзу от ПТР, скрутили портрет трубкой, затолкали внутр и забили шомполом. Приговор тут же был приведен в исполнение: длинный и тонкий, как радиоштырь, Петя Кучегуров, приподнялся над окопом и швырнул патрон в сторону немцев, на середину Северского Донца.

С Ширяевым было навсегда покончено.

 

***

 

Долго еще гремела война, тянулась служба, добывалось образование, строилась новая жизнь. Пролетело с тех пор добрых два десятилетия.

Как-то жена принесла из школьной библиотеки журнал «Наука и религия», развернула: «Посмотри, может, узнаешь?» — надпись под снимком прикрыла рукой.

С журнальной страницы из-под высокой военной фуражки смотрел, чуть прищурив глаза, немецкий офицер.

— А черт его знает, фриц какой-то недобитый! — ответил я.

С тем же вопросом обратилась она к свекрови.

— Да Ширяев это! — не раздумывая, опознала мать.

То была новая, неожиданная встреча с моим учителем.

Как я сразу не узнал Вас, Борис Николаевич? Видно, все эти годы работала пословица: «С глаз долой и из сердца вон!»

А может, подвела военная форма?

Всматриваюсь в фотографию. Кажется, все осталось прежним — тот же разворот и гордая посадка головы, удлиненное лицо с тонкими губами, четкие дуги бровей и глубокая морщина между ними.

Неизменными остались даже глаза — с особым ширяевским прищуром.

Снова, и в какой раз, пожалел, что не уберег то давнее фото. Как бы оно сейчас пригодилось. А вот гебисты не выбросили! И добавили еще одно — в форме новых хозяев.

Не спасли Вас от предательства и строчки любимого поручика лейб-гвардии гусарского полка, где поэт славит русские штыки и позорит чужие мундиры. Их острый, чужеземный запах отверг даже Ваш верный пес Алгебра, за что и поплатился жизнью.

Вроде бы гауптман. Не торопились скупые немцы повышать в звании бывшего штабс-капитана.

Тут только рассмотрел я нашивку на левом рукаве — «РОА» — Русская освободительная армия! Понятно, власовец, не совсем фашист, вроде и солдат фюрера, но с русским уклоном.

Видно, тяжко было рвать связи с Россией. Хотелось очень, хоть одним боком, хоть названием, быть вместе с Отчизной.

Недаром после военных передряг и разгрома Германии обратились Вы в издательство «Жизнь с Богом», , поближе к нему, чтоб успеть замолить свои грехи.

А на нашем советском дворе в эти времена начиналась первая хрущевская оттепель. Многим, не только мнимым, но и настоящим преступникам за давностью лет прощались былые грехи.

И я подумал: «Может, не так уж велика вина Ширяева?»

Ну, был он страшно зол на советскую власть, она сделала его каторжанином, отняла у него все. Потому и пошел служить фашистам. Был военкором, издавал газеты, но людей-то не убивал!

А что до газет, так с 43-го эти листки у солдат вызывали только смех и радость, что есть бумага на закрутки и другие нужные дела.

Может, простим великодушно давние грехи детскому кумиру? Пусть старик спокойно доживает век на милом его юности Западе.

В папке, успевшей распухнуть от похвальных грамот, отыскал одну из первых — на серой, почти оберточной бумаге, но самую для меня дорогую.

В общем круге синей одноцветной краской резко выведены профили двух вождей, глядящих в светлое будущее.

Кладу рядом Бориса Николаевича.

Нет, не уживутся они, невозможно такое даже после их смерти!

Фото придется хранить в отдельном конверте, хотя к моей юности Ширяев имеет самое прямое отношение.

А вслух прочитал:

ГРАМОТА

УЧАСТНИКУ 2-й ГОРОДСКОЙ ОЛИМПИАДЫ ДЕТСКОГО ТВОРЧЕСТВА ученику 6-го класса средней школы № 11 ЛАПКО ЕВГРАФУ за лучшее исполнение стихотворенья «БОРОДИНО»

14 июня 1940 г.                                                                               г. Черкесск

— Папа, расскажи нам про свою «Бородину!» — просит писклявый голос с дивана.

Просьбу маленькой дочери пришлось выполнить. Вернул себя в далекие сороковые и прочел домашним зрителям бессмертные стихи.

 

*** 

 

Отшумело полстолетия. Теперь на склоне века и своих лет на берегах седого Днепра, куда забросила меня судьба под конец жизни, еще одна и, видно, последняя встреча.

Многое осветила «Неугасимая лампада», стали понятней жизненные зигзаги и тяжкий, неровный путь ее автора. После 17-го года через жуткие Соловки, через окраины России, через фашистские газеты, ряды РОА и новые скитания за границей.

Счастье Ширяева, что попал он на острова в числе первых заключенных, когда молодая соловецкая власть делала еще первые шаги, только училась карать и наказывать. Оттого и дозволялось многое, что запретили потом — и собственный НЭП с коммерческой столовой и оркестром, и свой театр, и праздники с богослужениями, свободный выход для «каэров» за пределы кремля и даже агитбригада в недоступных для других женских бараках.

Но Ширяевых там были единицы. Не всякий мог свободно изъясняться на трех иностранных языках, играть на лагерной сцене первых любовников, писать стихи и рассказы в лагерный журнал и перевоспитывать падших женщин.

Основная масса каторжного люда несла свой тяжкий крест — рубила заповедный лес, вязала плоты в ледяной воде, добывала торф, изнывая под комарьем, голодала, умирала, пополняя «шестнадцатую роту»[19]

Но Борис Николаевич выжил и оставил людям свою книгу. Нелегко прощать позор немецкого мундира, но за первый, досоложеницынский «Архипелаг ГУЛаг» спасибо, учитель!

Жаль только, что на родину попал он слишком поздно.

 

19-е сентября.

Мы заканчивали обедать, когда тяжело скрипнули ступени и в комнату, цепляясь за дверной косяк, молча вошел высоченный солдат. Его чернявый чуб не умещался под пилоткой, лицо украшали пышные казацкие усы.

За спиной, кроме телячьего ранца, висел набитый чем-то красноармейский вещевой мешок, а руку оттягивала пузатая брезентовая сумка.

Что за немец такой необычный?

Молчание длилось недолго. Оглядев стены и хозяев, он сказал на чистом украинском: «Драстуйтэ! Далы б що-небудь поисты?».

Родители поздоровались с ним на том же языке.

— Так ты щирый украинец? — спросил отец.

— Так, дядьку, так Мыкола я, з Волыни, — и начал снимать с плеч мешки.

— Ну, сидай Мыкола, за стил. Будэшь гостем.

Солдат сел в угол на мое место, куда и поставил свой карабин.

Мать налила тарелку постного борща с фасолью и положила несколько черных лепешек.

Гость быстро проглотил еду, залпом выпил стакан кислого компота, громко крякнул и сказал: «Щиро дякую!».

— Як же ты, Мыкола, стреляешь в своих братив-украинцив та русских? — без обиняков спросил отец.

— Я ж воюю тильке против жидив та коммунистив, а остальни хай соби живуть!

— Це, выходе, и против жинок с дитьмы та старцив? — снова не выдержал отец, явно намекая на евреев.

— Иноди, и таке буваэ, алэ я бильше по торговий частыни.

У отца пропала охота задавать вопросы. Он молча отошел от стола. А полицай на освободившееся место начал выкладывать всякую мелочь — сигареты и спички, иголки и нитки всех сортов, маленькие пакетики с солью и содой, и многое другое.

— Ось, любэ на выбир, тильке ваши гроши! Можно маркамы, а я к в десять раз бильше, так и рублямы.

От такой массы товаров давно отвыкли. А солдат уже доставал из карманов более серьезное — золотые кольца и серги, перстни и браслеты, часы и портсигары. Венчали груду вещей добытые из мешка мятое женское платье, мужская рубаха, детские туфли.

Все это было явно с чужих плеч.

Ни, ни! Цего нам не трэба! — поспешила отказаться мать, но несколько пакетиков с содой для больного отца на последние рубли все-таки взяла.

На этом торг и закончился. Мыкола поспешно собрал свой магазин, погрузил на плечи и вышел.

Такого немца мы видели впервые.

Перед вечером, когда во дворе собралась наша ребячья троица, я рассказал друзьям о визите украинца-торгаша, описал его прилавок и внешность.

А ты знаешь, Раф, я, кажется, видел этого Мыколу вчера среди конвоиров еврейской колонны, которую гнали по нашей Набережной, — откликнулся Виталий, — он сразу бросился мне в глаза, этот здоровяк, верзила с большим чубом и огромными усами. Кричал, правда, только по-немецки: «Лес, лес! Вег, вег!» и грозил карабином в сторону выходящих из калиток женщин.

Этих баб гнали прочь и конные жандармы с большими овальными бляхами на груди, и пешие полицейские, что топали между ними, с белыми повязками на руках, с русскими винтовками и немецкими овчарками рядом.

Они так и не пустили тетку Шморгуниху передать лепешки маленькой девочке. Она еле передвигала ноги и упала в пыль на дороге без сознания. Девчушку сразу подхватили шедшие рядом старик и молодая женщина (наверное, мать) и несли вдвоем под руки, сколько было видно.

В колонне поодиночке, а то взявшись за руки и поддерживая друг друга, шли измученные евреи — женщины, дети, убеленные сединой старики и старухи. На нескольких подводах, что медленно двигались внутри колонны, лежали и сидели совсем дряхлые и немощные, больные и малые дети. Потому, как тяжело шли люди, было видно, что идут они не первый день. Их глаза молили о спасении, о глотке воды и куске хлеба.

Зрелище жуткое. В облаке пыли медленно двигалась толпа смертников. Их гнали за город, в старые бараки. У каждого, даже у малых детей, желтая повязка с шестиконечной звездой. А в руках обреченных какие-то сетки, сумки, свертки. Люди еще надеялись жить[20].

 

 

20-е сентября.

Во дворе на маленьких, сделанных когда-то отцом скамеечках сидят друзья — Фэд и Виталий. Они только что пришли.

По просьбе матушки я принес дровишек из сарая и растопил печурку. Огонь весело полыхает под чайником.

Во дворе никого. В квартире сегодня тоже без ночевальников — немцев. Хотя еще и рано, может, и придут. Даже наш Вилли не появляется уже несколько дней.

Но вот тишину нарушили шаги на входной дорожке. Кто-то цепляется стальной бахромой ботинок о камни за нашей верандой.

Кажется, шагает наш немецкий друг! Точно, Вилли!

— Добрый вечер! — начинает он по-русски, а заканчивает на родном. — Майне либен фройнд!

Дружно встаем и приветствуем стоя. Встретили его как доброго дуга.

Он развернул бумажный пакет и выложил на столик три круглых, величиной с баночку сапожной ваксы, плошки.

— Это вам, друзья, — в каждый дом по лампе!

Картонные коробочки были доверху залиты стеарином. Посередине торчал широкий трехлинейный фитилек.

Вот это свечка! Поблагодарили.

Зато кусок туалетного мыла, что принес он позавчера, себя оконфузил. Кроме запаха и цвета, ничего мыльного, даже пены с пузырями в нем не оказалось. Самая обычная глина. Виллу об этом, конечно, не сказали, а грязные руки продолжаем отмывать нашим, самодельным.

В общем, у немцев натурального очень мало, чаще эрзац.

Насчитали этих эрзацев уже по числу пальцев на одной руке: эрзац-кожа, эрзац-кофе, эрзац-масло, эрзац-бензин и вот теперь еще эрзац-мыло[21]!

Вилли рассказал, что вчера не смог зайти к нам. Их роту чуть было не отправили на фронт. В три часа ночи были подняты по тревоге с оружием и всеми солдатскими пожитками, пешим строем бросили в горы. По колонне прошел слух, что они направляются на передовую. Это многих привело в уныние, в том числе и его.

Марш-бросок окончился большим привалом у первого селения. Завтракали сухим пайком и варили на сухом спирте кофе.

После потянулась длинная, непонятная остановка.

Только после обеда, которым накормил их подоспевший с полевой кухней Франц, роту, на радость всем, повернули обратно в Черкесск.

Я спросил, где проходит нынче фронт в горах?

—Точно не знаю. Говорят, фашисты еще в августе заняли какую-то часть южных склонов и даже продвинулись к Черному морю. Но недавно их оттуда выбили, и фронт снова вернулся на перевалы.

Эта новость была для нас большой радостью.

Из Грузии фрицев погнали, а с перевалов, да еще зимой, здорово не попрёте! На юг, дорог там нет!

Было приятно, что Вилли делится с нами кое-какой информацией. На этом военная тема закончилась.

Потом наш друг вспомнил о паровой машине. Хорошо бы поджечь бензин да посвистеть!

Но модель осталась на чердаке, где крутили ее последний раз, и идти сейчас за ней значило открыть путь на «Антилопу». Мы на такой шаг еще не решались.

Несколько секунд длилось неловкое молчание. С Витом переглянулись, и он вдруг начал объяснять, что «чох-пох» вчера понес домой, чтоб показать меньшому братцу. Свистящая игрушка. Свистящая игрушка так понравилась Сане, что он слезно просил оставить поиграть еще. Но завтра машина обязательно будет здесь. Мы снова разведем пары и посвистим!

Вилли понял и, улыбаясь, закивал головой.

Острый угол в этот раз удачно обошли. Молодец Вит, вовремя нашелся.

Но гостя надо было чем-то занимать.

И снова выручил Виталий. Он достал из кармана длинных отцовских брюк лохматую колоду карт.

— Сыграем, Вилл, в русского дурака!

— Я, я, рюсский думмкопф!

Вилли взял колоду и начал ее разворачивать веером. Потертая бумага упиралась и не желала скользить. А глянув на сплошных тузов, и вовсе удивился: «Да у вас и карты самодельные!»

Вит пустился в объяснения, что азартные игры у нас запрещены, из-за чего и карт не выпускают. Потому их и купить негде. Но в дурака продолжают играть почти в каждом доме и старые, и малые. Вот и приходится придумывать, кто во что горазд.

Наши «школярские» — самые простые. Их быстро рисуют сами ученики на чертежной бумаге. В центре изображается только масть, потому все и похожи на тузов. Но по углам — цифры, они показывают достоинство каждой, от шестерки до туза.

Карты Вилли забраковал. Слишком примитивные и шершавые, а главное — без картинок. Завтра он принесет новую колоду настоящих, атласных, с натуральными дамами и королями.

Пока что сыграли нашими, самодельными, пробную партию — два на два. Гость с Витом сразу же оставили нас в дураках. Но дальше в игре прибавилось азарта, и она пошла с переменным успехом.

Иногда партия оканчивалась шестерками на плечах проигравших. Такого финала Вилли раньше не знал. Ему особенно нравился эффектный конец: «Штет ауф! Битте зер!», когда вешали погоны.

Теперь он обязательно покажет в роте своим, как играют русские мальчишки.

Момент был более чем удачным. Я спросил, не покажет ли он в своей роте самих мальчишек?

Вилли понял и отвечал на полном серьезе, что других солдат к таким ребятам он никогда не приведет. Мы благодарно кивнули.

Время бежало незаметно. Дураки менялись местами до самой темноты, пока гостю не пришла пора уходить.

Прощаясь за воротами, он оставил нам пачку сигарет.

Фэд, чтобы не остаться в долгу, достал из кармана кисет, набитый табаком, и предложил: «Болгарский, душистый, специально для трубки!», подтвердив свои слова этикеткой от пачки.

Но трубку Вилли не курил, а вот Франц не выпускал ее изо рта.

— Давай, Фэд, возьму на пробу вместе с этикеткой, может, пригодится. Дружба с поваром в армии — великое дело! — добавил он. Взял кисет, пожал нам руки и направился через дорогу.

Мы поднялись на «Антилопу»

Как дальше быть с Вилли? — мучил нас вопрос. Не станет ли в какой-то момент на серьезной помехой? Может, найдем предлог и окончим встречи?

— Нет! — заявили в один голос друзья. Он наш, свой в доску! Виллу можно верить!

Я тоже был на их стороне. Пусть хоть один из армии врагов будет нашим другом.

Правда, встречи всегда под перекрестным надзором. Если не мои, то Фэдовы родные не оставляют нас без внимания — ни слова лишнего, ни движения. А иногда так хочется закурить вместе с Виллом.

Но что мешает нам пригласить его сюда, на «Антилопу»? спросил я друзей. Из запретного ему на глаза мог попасться только приемник с батареями.

Уберем! Найдем ему место в дальнем углу чердака. Там, среди старых ящиков и другого хлама, устроим радиорубку. Туда и будем ходить слушать последние известия.

На виду останутся только школьные приборы, а отношение к ним Вилла мы уже знаем — будет вместе с нами крутить машину, электрогенератторы и моторы.

Завтра днем сделаем нужную перестановку, а вечером, может, устроим и встречу на высшем уровне.

Вот только с Николаем надо бы посоветоваться. Про Вилли он уже кое-что знает, рассказывали о встречах, кажется, верит, как и мы, в юного немецкого друга.

Но сам-то Коля не появляется уже третий вечер. Если не придет и сегодня, обязательно зайдем.

В рукаве ватной телогрейки тихонько звякнул марчихинский будильник. Через четверть часа пора включать Би-Шу.

Вслед за звонком послышалась четкая дробь в дверь сарая. Так музыкально, ноготком, может стучать только он — легок Коля на помин!

Повернули вертушку, открыли люк, бросили лестницу. В проеме показалась черная вихрастая голова.

Радостно встретили старшего товарища.

— Вы уж, хлопчики, простите, что не подавал вестей, некогда было. Заигрался. Недавно встретил знакомую дивчину — школьную подругу, а любовь, братцы-кролики, не машину вашу крутить на «Антилопе». Амурные дела посерьезней даже фронтовых сводок! Да что рассказывать, придет еще и ваше время!

Возражать не стали. Может быть, и так. Любовные дела нам пока неведомы. Знаем о них только по книжкам, понаслышке, да кое-что, пока непонятное, иногда чувствуем сами.

Пока было время, начали с сигарет. Николай удивился.

— Откуда?

— Это все наш добрый дейч-юнге шефствует. В первый день чуть ли не полведра бензину притащил и подарил зажигалку. Через день — кусок туалетного мыла, сегодня — три больших светильника и пачку сигарет, а в следующий раз обещал принести колоду настоящих карт.

— Занятный фриц! Таких добряков среди них я что-то не встречал, — заметил Николай.

Фэд в подтверждение моих слов чиркнул зажигалкой и поднес пламя к фитилю плошки. Затлел огонек, разгораясь все ярче.

От него и прикурили, на чердаке заметно посветлело.

— Гасите огонь, хлопцы, в дранке полно дыр и щелей! — зашумел некурящий, но все успевающий заметить Виталий.

Плошка, действительно, светила куда более ярко в сравнении с замазанной чернилами трехвольтовкой.

Федя быстро притушил свечку копчеными от самокрутки пальцами, и тут же их отдернул.

Запахло жареным, широкий фитиль успел прихватить кожу. Фэд чертыхнулся, поплевал на кончики пальцев и потер их один о другой.

Затянулись сигаретами. Табачок против нашего слабоватый, но пойдет! Начатую пачку отдали Коле. Ему еще трудно крутить цигарки раненой рукой.

Разговор пошел о сегодняшнем дне. Я рассказал Николаю про визит его украинского тезки с магазином за плечами. Вит дополнил историю с Мыколой описанием страшной картины, что наблюдал позавчера на своей улице.

— Определенно, эта сволочь одно и то же лицо, — подтвердил наш друг. — Торгует вещами, которые остаются после евреев, на вырученные деньги достает у немецких торгашей ходовой товар. Отсюда и магазин у него походный. Таких подлецов-мародеров надо стрелять на месте!

Может, он и прав, но убивать мы еще не научились, хотя по мишеням с фашистскими касками стрелять приходилось.

Совсем другим, в отличие от Мыколы-славянина, был наш юный ариец.

Николай с интересом слушал про марш-бросок Вилловой роты к Джегуте и обратно, про возвращение с фронта на перевалы, об азартных играх в подкидного, где гость показал себя не хуже русских.

Только встречи у нас происходят на самом видном месте, во дворе. То немцы забредут, помешают, то родители не дадут развернуться. Очень хотелось пригласить Вилла на «Антилопу». Тут нам полная свобода.

Коля дернулся.

— Живого фрица хотите сюда впустить?! Ой, хлопцы, захлопнет он вас здесь, в этой мышеловке.

— Если Вилли радовался, как мальчишка, одной спасенной от немцев машине, то физкабинет, упрятанный на чердаке, должен привести его в восторг! — возразил я. — Ручаемся, что другим немцам он дорогу сюда не покажет, сам сказал об этом. Ему можно верить!

— Вроде убедили, — согласился Николай. — Но устройте вначале вводную экскурсию, присмотритесь, а потом оно свое покажет! Гляди, на что-нибудь и пригодиться ваш Вилли. Только все лишнее с глаз долой, и пока встречать и провожать его будете сами, — закончил он и поднес руку с часами к лампешке. — Братцы, время!

Вит в темноте нащупал ручку школьного рубильника.

В наушниках тихонько зашумело. Настроились. На частоте столицы ровно дышал чистый осенний эфир.

Через несколько секунд знакомый голос дикторши объявил: «Говорит Москва! Работает радиостанция РВ-1 имени Коминтерна…»

Коля успел проверить время. Точная немецкая техника не подводила и русского хозяина. Столица вполне могла бы сверять по трофейным «Бляу пунк» свои, кремлевские.

Сразу пошла сводка: «От советского информбюро: в течение 20-го сентября наши войска вели упорные бои с противником в районе Сталинграда, в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло. Продолжались бои местного значения, поиски разведчиков…»

Скупая сводка по сути напоминала вчерашнюю. Остальная часть новостей нас здорово не волновала.

Приемник выключили. Энергию надо экономить.

Коля сказал: «Ничего, братцы-славяне, было и хуже. Как-нибудь выстоим!»

И попросил рассказать подробней о нашей удаче на шоссе. Просьбу выполнили. Не забыли и подвиг четвероногой подруги в схватке с превосходящих числом фашистских насильников.

Особенно понравился ему Катюшин силовой прием. Коля тут же отыскал под него подходящую военную команду: «По фашистам, коротким, Задки — руби!»

Этот боевой клич нам тоже пришелся по душе и сразу был принят на вооружение.

Николай с похвалой отозвался об операции «Когти-1». Похвалил нас за находчивость и смекалку. Пожалел, что не был тогда с нами.

— Хотя коготь в шине пахнет хулиганством и те полчаса, что потеряли фрицы, они всегда нагонят, но важен сам факт! С немецкой собаки — хоть шерсти клок! В общем, молодцы! — подвел он итоги. А что на сегодня?

— Снова ежики, Коля. Кинем фрицам коготки в спицы! Другого пока не изобрели. Вот будем провожать Виталия, завернем к цемзаводу и уложим парочку на подъеме в город. Пусть лопаются!

Кстати, думаем, что больше двух в одном месте класть нет смысла. Дотошные немцы все равно их находят, а у нас когтей мало, надо беречь.

План был поддержан.

— Я тоже иду с вами, — впервые заявил Николай. — Хоть разомнусь немного. Но там, у цемзавода, кажется, часовой? — добавил он.

— Да, знаем и давно наблюдаем за ним. Вчера, возвращаясь с Кубани, прошли с коромыслами на плечах весь подъем по шоссе. Вторая половина поворота скрыта от часового малым бугром. Так что путь к цели свободен.

— Тогда, выходит, все готово и время подошло — мины под рубахи и вперед, на запад!

— Вот только на боевое задание с голыми руками не ходят. А у вас пушка в арсенале ржавеет! Наверное, выдавай мне, Раф, табельное оружие, хоть с одним патроном. Оно надежней будет!

Николай, конечно, прав, пистоль на вылазки брать стоит. Я вытащил его из ватника и подал: «Доверяем тебе, Коля, как старшему и надеемся, что наган теперь в надежных руках!»

— Спасибо, хлопцы! В этом не сомневайтесь!

Он поднес его к самой лампочке, покрутил пустой барабан и вложил в него единственный патрон.

— Таким куцым боекомплектом будем защищаться в самых крайних случаях, и воткнул короткий морской ствол за ремень брюк.

Межами соседских огородов через несколько минут добрались до заброшенного сада. Он начинался у спуска и тянул по крутому косогору до самой набережной.

Здесь, наверху, сделали первую остановку. Осмотрелись. В ночном сумраке хорошо выделялся белесый язык поворота. До него не было и сотни метров. Дальше на фоне темного неба высилась квадратная загрузочная башня. Поодаль чернели контуры заводских построек, начиная с маленькой хлебной лавки справа и кончая торчащим в небо пеналом трансформаторной будки[22].

Часового у проходной не видно, но зато отлично слышны шаги — цоканье стальных шипов о булыжники. Звук то нарастает, то затихает. Наверное, маршрут тот же, что и днем — туда-сюда вдоль забора.

Коротко посовещались, прикинули ориентиры и план. Садом спускаемся до середины склона, выходим к пешеходной тропе и тут, у крайнего дерева, на первом наблюдательном пункте оставляем Николая. (Еле уговорили его не идти дальше с больной рукой по бурьянам и канавам).

Втроем добираемся до куста боярышника на обочине у самого поворота. Это НП-2, тут остается еще один, а двое выходят на дорогу завершать начатое.

Вскоре прикуренная сигарета окончательно выдала постового. Теперь отлично видно, что ходит он челноком, от магазина до начала холма и обратно.

Мы готовы были двинуться к цели, когда со стороны города загромыхали повозки. А минуту спустя с цыганским гиканьем и свистом обгоняя по спуску, друг друга, понеслись две шумные брички.

— Конечно, румыны! — определил Коля. —Куда их черт несет на ночь глядя? Видно, перепились цуйки и в Псыж за баранами! Немцы, те больше свининкой закусить любят, а этот шебутной народ ближе к мусульманской кухне, к мамалыге с чуреками.

И пока грохотали колеса о шоссе и неслись залихватские песни, Коля сам успел пропеть нам окопные частушки про славное румынское воинство:

Антонеску дал приказ

Всем румынам — на Кавказ!

А румыны — ласы, ласы,

На каруцы, та до касы!

Но в Румании нешт тютюн,

Нешти цуйка, нешти бун!

(А румыны — быстро, быстро, на повозки и домой! Но в Румынии уже ни табаку, ни водки — не хорошо!)

— Скоро, скоро погонят вас, мамалыжники, будете лететь наперегонки со своими хозяевами![23]

Больше нам никто не мешал и ничто нас не тревожило. Даже ярый ночной враг — луна — сегодня блуждала где-то далеко за горизонтом.

Румынские каруцы еще барабанили в деревянный настил моста, а наша тройка, благополучно завершив дело, уже возвращалась под крайнюю яблоню, где нетерпеливо поджидал нас Николай.

Теперь можно было порадоваться успешному окончанию вылазки.

— Браво, хлопчики, с удачей! — пожимал он руки, особенно крепко сегодняшним главным исполнителям — Виталию и Фэду.

Но дожидаться «подрыва» машин не стали. Надо успеть проводить Вита и самим проскочить к дому, пока не вышел на небеса ясный месяц. Да и немцев не хотелось обижать, пусть уж сами переживают радость вынужденной остановки на самом крутом повороте и подъеме.

 

21-е сентября.

Виталий с рассветом успел занять четыре номера в хлебной очереди у «Червонной лавочки». Так называется этот магазинчик в низкой хатке, но с железной крышей и одним окошком, глядящим на начало Покровской площади.

Говорят, что лавка там была давно, еще до революции. Она на бугорке и видна издалека. Открытая ставня — знак для жителей: «Магазин открыт».

Через переулок, в глубине двора, домик побольше, но крыт камышом. Тут живет Николай Червонный, одноклассник и друг нашего Коли Грека.

Сам Черва тоже воюет с зимы 42-го. По слухам, он в моряках. Дверь лавочки открывается на юг в сторону большого двухэтажного госпиталя[24]. Немцы там устроили какие-то склады.

Рядом с магазином еще одно строение — узкая фанерная будочка. У нее тоже есть окошко, но совсем крохотное, скорее смотровая щель. Сквозь стеклышко в непогоду и поглядывал сторож на замок продмага. Ныне сторожа нет, так как охранять в магазине нечего.

Вообще, в Черкесске все магазины именные. Здесь, на Покровке, еще

два — «Цветков» на красном углу и «Под горой» внизу у цемзавода.

В центре их больше: «Под почтой», «Под автостанцией», «Под

пожаркой», «Под баней», «Под молотом» и т. д.

Счастливчиков, идущих из города с хлебом, обычно спрашивали: «Где дают?»

— Под большим домом! — ответ краткий и точный. Больших домов для жилья во всем Черкесске построили всего два. Оба они на Первомайской и рядом.

Если отвечали: «Под баней», то разговор сразу переходил в шутку: «А чего ж хлеб сухой?»

— Да его прижми, и потечет!

Если ответ звучал: «Под молотом», тоже шутили.

— А чего ж он не плоский?

С приходом немцев магазины закрылись. Торговать нечем.

Но недавно в некоторых появился черный хлеб. Его, правда, не продают, а меняют на давальческую муку, раз на раз, с небольшой доплатой.

Здесь, в Червонной, крутит делом высокий и горбоносый, еще не старый армянин — Захар.

Говорят, он раньше торговал «Под Домом Горца», в Центроспирте. Приходившим туда за бутылкой казачкам он давал и на разлив, в стаканах, а на закуску «под мелочь» — подавал конфетку.

Обе стороны оставались довольными.

Сегодня людей в очереди намного меньше, чем раньше. Оно и понятно — мука есть не у всех. Но порядки в очереди не изменились. Занимают ее, как и раньше, с ночи. Хорошо хоть не с вечера, как бывало до карточек. Каждые полчаса находится баламут, который кидает клич: «Пересчитаемся!»

Народ от нетерпения и скуки, рад покричать, потолкаться, прогнать сон и, конечно, на номер-два продвинуться вперед.

Быстро строится кривая колонна «по одному» и от двери магазина начинается расчет «по порядку номеров».

Последнему, или крайнему, надо выкрикнуть свой номер громче всех и обязательно добавить слово «Хвост!»

На сочном пашинском диалекте это звучало сегодня примерно так: «Тррыцать трэтий, фост!»

Каждому из тридцати двух, стоявших до него, было приятно, что они стали ближе к цели и дальше от безнадежного конца.

Опоздавшие на перекличку лишались своих номеров и отправлялись в «фост».

А длинная очередь снова дробилась на части по интересам, возрасту и полу. В каждой такой кучке свой заводила. Но иногда интересному рассказчику внимала вся очередь. И недоставало только того персонажа с плаката, что еще недавно со стен домов и заборов строго предупреждал граждан: «Болтун — находка для шпиона!» Хоть серьезной информацией вряд ли бы кто здесь разжился.

Так было и сегодня.

— А вы слыхали? — начал женский голос, — недавно божьего человека, Федю Чалого, что просил милостыню на базаре: «Дай двадцать копеек!» — застрелили немцы.

Народ просит: «Давай, рассказывай! Как это было?»

— Сама не видела, но слыхала. Так вот, стоит тот немецкий солдат на углу под акацией и чего-то дожидается. А Чалый через улицу бежит, и то самое дерево уже наметил, чтоб зацепиться, отдохнуть, значит. Не успел солдат обернуться на топот, как Федя уже рядом. И только — цап! Так и хватил акацию вместе с немцем. Тот вырываться, ан, нет! У Феди хватка крепкая! Дурной-дурной, а в этом Бог его не обидел. Силы у него больше, чем у трактора. Немец видит, шутка дурная. Выхватил пистолет да в Федин бок и бабахнул. Солдата Федя отпустил, а за дерево держится. Только с третьего выстрела осел, бедняга, в кровавую лужу и больше не поднялся. Позавчера и похоронили. А немцу что? Пистолет в кобуру и пошел своей дорогой. Он еще десяток отправит на тот свет, и ничего ему не будет. Вот как было дело, — заканчивает моложавая женщина в ватной телогрейке и белой косынке.

Меж собой мы тоже отметили потерю. Осиротел Пашинский базар, остался Леня Черевань — Федин друг по несчастью — в одиночестве. Он просит те же двадцать копеек и добавляет более приятное: «А то поцелую!» Но трясущиеся руки, тяжелый взгляд и обильная слюна для женщин страшнее, чем Федино «А то укушу!»

— А про свиней, которых кормили свежими покойниками, слыхали? — отзывается другая. История давняя, но громкая. Весь Черкесск о ней знает, но слушатели уже настроились на кладбищенский лад и ждут: «Давай, рассказывай!»

Новая рассказчица продолжает: «Так вот, перед самой войной помер большой начальник — Гвоздиков. Был он чуть ли не главным секретарем в обкоме. Похороны, конечно, пышные, со всеми почестями. И музыка была, и из наганов вверх стреляли, и народу на кладбище было видимо-невидимо.

Но и заслужеонного закопали обнаковенно, как всех смертных. Только вместо креста звезду поставили.

Дюже плакала и убивалась молодая вдова. Еле от могилы ее оторвали да увезли домой на легковой машине.

И что ж вы думали? Через время идеть та самая Гвоздичиха по базару и вдруг стала, как вкопанная. Не пущаеть ее неведома сила. Глянула в сторону, а на плечах мужика висить пинжак ее мужа, продает, значит. Глазам своим не поверила, но виду не подала. Подходить ближе. Так и есть — на левой груди, чуть выше кармана — две дырочки от орденов покойного. Сомнениев больше никаких — сама их дырявила. И милиция на тот случай тут как тут. Мужик костюм бросил и наутек. Догнали его, заарестовали. Оказался наш, пашинский, кладбищенский сторож. И живеть там же, на окраине, рядом с погостом. Приходють с обыском домой и его привели. В хате вроде ничего подозрительного, только запах кругом какой-то дурной стоить. Не поймуть откудова. И снова во двор. А под домом — погреб. Сразу не заметили. А в погребе том свиньи хрюкають, жрать просють, хозяина зовуть.

— Ну, открывай! — грить ему милиция, а он не спущается.

— Отчиняй, а то стрелять будем! — и наганы вытащили. Полез-таки, ирод, по ступеням, открываить дверя, а оттуда дух такой вдарил, что милиция чуть наземь не попадала, носы пальцами позажимала — покойной человеченой так и несеть.

А следом наверх по приступкам три черно-рябых борова выскакивають, да так и кинулись на милицию, как собаки.

Милиция в подвал, а там кости, да черепа голые, человеческие с навозом свинячим перемешанные.

Вот она, страшная тайна, и открылась!

Ведуть того сторожа на кладбище к могиле Гвоздикова.

— С кем отрывал покойников?

— Сам, — говорить.

— Ну, так сам и откапывай! — и дають ему лопату.

Долго кидал он землю. Показался наконец и гроб весь ободранный, уже без красного.

— Открывай! — кричать ему.

Снимаить крышку, а там одни стружки.

Все стало понятно: свежие могилы сторож отрывал, покойников привозил домой, снимал с них одежу и голых кидал свиньям в подвал. После торговал на базаре и костюмами, и свининой.

Судили ирода и расстреляли, свиней-людоедов облили керосином и подожгли, а жена, с дочкой-школьницей, все бросила и уехала куда-то далеко.

Вот какие дела делались в нашей Пашинке!

— А вот ишо про прокойников, — вступает в разговор пожилой казачок.

Но что там было еще, послушать не удалось.

К магазину уже летят резвые босоногие пацаны-вестовые и, обгоняя одноконный зеленый фургон, кричат: «Везуть! Везуть! Везуть!» Конечно, хлеб!

И снова считаться. Нам сегодня повезло: из третьего десятка мы перебрались в середину второго. Вот вам и баламутный пересчет! Да еще успели поставить на лишний номер мать Мити Остроухова. Тоже наш одноклассник, постарше, и тоже воюет с зимы 42-го вместе с Васей Дробязко.

Хлеб быстро разгрузили. Первый десяток вошел в магазин. Мы были почти у двери.

Мука у всех темная, но с разных мельниц. Захар на глаз определяет качество, хотя сыпали все ее в один большой ларь.

Высший сорт давала Барановскя, что под Невинкой, затем Попова — рядом с Витом, после Эркен-Шахарская, за ней Стоялова, последней шла Лупина, что в километре от Свидина острова, на той же протоке.

Очередного и его раскрытую сумку Захар испытывал сперва взглядом, потом справлялся, с какой мельницы, и лишь после этого взвешивал.

Если ответ совпадал с его мнением, кивал: «Правилна, сип!»

А если сомневался, то крутил головой, повторяя: «Нэ похожэ, но сип тоже!»

Подошел наконец и наш черед. Мука у всех троих с одной мельницы. Фэд ставит мешочек на тарелку весов и раскрывает его. Не дожидаясь вопроса, опережает хозяина: «На Поповой, дядя Захар!»

— Правилна, мальчик, сип! — и отрезал точно килограмм.

Следующий Виталий, он по-другому играет с Захаром.

— Игдэ малол мука? — спрашивает побелевший от мучной пыли Захар.

— Малол пшеница на Барановской! — отвечает Вит.

Захар метнул взгляд, запустил волосатую руку в полотняную сумку и потер муку пальцами.

— Шютышь, малчик, нэ похожэ! На Поповской мололся то жэ! Но всо рамно сип!

Он отлично разбирался не только в марках спиртного, и в исходном сырье.

Домой возвращались в хорошем настроении. Каждый нес в сумке килограммовый кусок хлеба, а это еды — на целых два дня.

Не даром говорят в народе: «Хлеб, он всему голова!» Виталий свернул в первый переулок и пошел по Рассадной — так ему ближе, а мы с Фэдом прибавили шагу и у колючей загаты Григоровых догнали двухколесную тачку. Ее тащили за лямки, перекинутые через плечи, пожилой мужчина в отглаженном парусиновом костюме и в соломенной шляпе и худощавая женщина в платье из той же ткани, расшитом широкой украинской вышивкой.

Вроде чета Тягни-Рядно.

В возочке — чемодан, узлы, а сверху — хорошо знакомый нам по урокам пения кожаный футляр с бронзовыми застежками, для скрипки. Да, точно, это наш учитель музыки, известный всей ЧАО певец и артист, он же организатор драм и прочих самодеятельных кружков, увеселительных вечеров, в общем, самый веселый человек в Черкесске.

Поздоровались. Признал нас и он.

— Здравствуйте, хлопчики! С хлебом догоняете? Добрая примета! Значит, и нам удача будет.

— Может, подтолкнем, Николай Федорович? — предложил я свои услуги.

— Нет, нет, деточки! Нам с Зиркой[25] привыкать надо. Путь не близкий, вон какие горы впереди! — Он показал на Псыж и Конзаводские вершины. — Вот едем, ребятки, в аулы да на хутора менять барахлишко на что-нибудь съестное… А как там батько поживает? — переменил он разговор.

— Болеет по-прежнему, но держится. Да вон он сам, курит у забора.

Подъехали, остановились. Подошел отец.

— Вот так, Александр Евграфович! Не думали, не гадали, ан пришлось на старости лет стать бродячим музыкантом. Подпрягайтесь к нам левым пристяжным, ох и тройка удалая учительская будет! Я на скрипочке сыграю, а вы с Зирочкой подпоете, гляди, и заработаем на хлебушек наш насущный.

— Да куда мне, с моей деревянной, хоть и подкованной, — отец постучал палкой о костыль, который стал носить вместо протеза с приходом немцев. Это давало возможность свободнее вести разговоры с солдатами.

— А хлебушек у вас на дорогу есть? Вон ребятишки принесли что-то из очереди, поделимся.

— Немного есть, а вот от табачку б не отказался.

— Это сейчас проще. — Отец достал табакерку и высыпал все, что в ней было в газету, свернутую кульком, — табачок-то с генеральской добавкой! Ребятки где-то раздобыли сигары, и я подрезаю их в махру для духу и крепости.

Закурил и Николай Федорович.

— Добрый, духовитый! Спасибо. Ну, нам пора. До встречи!

Народное учительство снова натянуло лямки, и тележка со скрипом двинулась в дальний путь.

— Коли что, не поминайте лихом! — крикнул Тягни-Рядно, заворачивая за угол дома, и приподнял шляпу.

 

 

Нам с Фэдом тоже предстояла поездка по этой дороге, но ближе — в Свидин сад. Там у знакомых оставался наш станок от швейной машины. Мама давно просит его привезти, а у нас все другие дела. Говорят, что те люди давно переехали на другую квартиру. Отец сказал: «Сегодня это надо сделать!» И даже договорился с соседом сапожником о двухколесной тачке.

В наши планы такая прогулка не входила.

Нас ждала «Антилопа», но наказ отца надо выполнять. Через полчаса мы уже катили здоровскую тележку, удобную и легкую на ходу. Даже колеса у нее не дают скрипу, смазаны натуральным дегтем.

Оказалось, что дед Здор хорошо чинит не только сапоги, но еще делает отличные брички.

Вниз спускались грейдером. Проехали прямо по месту, где ночью укладывали ежиков. Их уже нет на дороге, но один капкан сработал точно: на спуске так и остались лежать два булыжника. Фрицы подкладывали их под колеса, чтобы не скатывалась машина. Было приятно — не зря вчера трудились!

Прокатили мимо цемзавода, поглядели на часового. Этот застыл у ворот и не мотается, как вчерашний.

Справа показался дом Семинютиных, загороженный плетнем. Из пяти братьев, во дворе самый младший — пятилетний Илья. Он верхом на подсолнухе, с хворостиной вместо плетки.

За агрессивность и драчливый характер братцы прозвали его Гитлером. Илюша не обижается, хотя вся улица зовет его этим проклятым именем. Иногда, будучи в настроении, братья нисходят до уменьшительно-ласкательного — «Адик».

Но бывало и наоборот. Как-то в начале лета братцы, разыгравшись в Свидином саду, зацепили за яблоню шпагатную петлю и уже тащили к ней орущего благим матом «фюрера». На счастье, появился кто-то из взрослых. Адик избежал игрушечной казни и был освобожден, а братья жестоко наказаны.

Из них ближе всех нам Иван. Почти наш ровесник, товарищ по уличным играм, футболу, рыбачьм походам на Зеленчуки. Его бы надо повидать — гляди, чем поможет. Да и тачку удобней тут бросить — сад близко, донесем на руках.

— Здоров, Адик! Ваня дома? — как можно мягче спросил я.

— Здоров! — вежливо, без ругани, отвечает Илья. — А дома никого, я хозяин. Братья — за рыбой, мать — за хлебом, а меня бросили. А вы бинок взяли?

— Сегодня, Адик, мы без бинокля, но зато с красивой бричкой! И тебя покатаем, если поиграешь с ней во дворе. Открывай калитку!

Илюша бросает в сторону подсолнух, выбегает на улицу и с ходу запрыгивает в тележку.

— Но, поехали! — громко подает он команду и начинает стегать нас тонким ивовым прутком. Иногда больно достается нам с Фэдом по ушам.

Через широкую калитку рысью въезжаем во двор, делаем круга три перед домом.

Илюше этого мало. Кричит: «Катайте ишо!» и замахивается хворостиной. Пришлось пробежать несколько кругов еще.

— Наверное, хватит, Адя? Поиграй теперь сам, покатай тачку по двору. Мы мигом — в Свидин и обратно.

Кажется, уговорили. Адик быстро превращается в рысака и с великим удовольствием впрягается в тележку.

А мы уже успели завернуть за угол. Вот и Свидин остров с фруктовым садом, обсаженный высокими тополями, с тремя березками и сосновой аллеей, единственной на всю Пашинку.

Меж двух проток тянется он почти до Поповой мельницы. Там речушки, сливаясь, вымывают в песке глубокую яму — лучшее место нам, мальчишкам, для купания и рыбалки.

Отсюда, с крутого мыска, окруженного камышом и кустарниками, кидались мы с разбегу в глубину. Мелкота — просто «солдатиком» (руки по швам), народ побольше — «нырком», головою вниз, самые старшие совершали фигурные прыжки «через голову», переворачиваясь в воздухе.

Однако через десяток секунд быстрая вода выносила всех без разбору на мелководье, где и при желании утонуть было невозможно: даже самым малым вода едва доходила до пояса.

Здесь все родное и знакомое. Во флигеле, где через стену жили с Ширяевыми, пролетели три моих детских года.

Тут, кроме друзей-мальчишек, остался и верно служивший нам с Борисом Николаевичем пес Алгебра. В сорок первом, незадолго до войны, он не пожелал переселяться вместе с нашей и марчихинской семьей на улицу Ленина, а остался полным хозяином на острове. Всегда радостно встречал здесь ребятню, играл и бродил с нами по кубанским просторам. Даже охранял со мной этим летом большой мост.

Но фашистов, с их крепким запахом, не принял!

По рассказам Ивана, мужественно защищал вход на остров, кидался на немцев, как бешеный. В первый же день автоматная очередь прошила его большое рыжее тело. Солдаты спихнули замолчавшего Алгебру в протоку.

Проходя с Фэдом по мостку, мы почтили память друга остановкой, сняли свои картузы и назвали это место «Алгебрин мост».

В трехэтажной генеральской даче чего только не перебывало. Уже на моей памяти — и общежитие ШКМ[26], и спальни национальной школы-интерната, а после — жилой дом работников цементного завода и квартира его первого директора — Марчихина. Да и наши с Ширяевым учительские хоромы были тоже здесь, на острове, только в маленьком одноэтажном домике.

Теперь этот зеленый уголок, с водой и жильем, облюбовали немецкие саперы, что заканчивают рядом новый мост.

Квартира знакомых на первом этаже. Дверь в нее раскрыта настежь. Виден передний угол прихожей и вешалка с солдатской одеждой. Под ней, у самой двери, наш станок с колесом.

Солнечный луч ударяет прямо в него, проектируя на стенку крупную надпись «SINGER».

Мы у цели, остается самое сложное — вызволить ее. Из комнаты доносятся обрывки немецкой речи.

— Рискнем? — молча спрашиваю Фэдаю

Он кивает головой, а я уже стучу в открытую дверь.

— Я, я, битте!

Оба входим в комнату. Двое солдат за столом молча режутся в карты.

— Гутен таг! — здороваемся мы разом. Игра останавливается, солдаты с удивлением смотрят на нас. Один с унтер-офицерскими погонами, весело отвечает на наше приветствие.

Я сразу перехожу к объяснению нашего прихода. Мол, у знакомых, которые жили в этой квартире, остался станок от нашей швейной машины, тот, что стоит в коридоре. Мы хотели бы его забрать. Он очень нужен матери для шитья.

— О Зингер, Зингер» Я, я, натюрлих! Конечно, возьмите, раз это ваше. Мои солдаты хотели выбросить его на улицу, но я оставил, как память о Родине.

— Я, я! — начал поддакивать я. — Зингер — отличная германская фирма! Эту машину мать купила задолго до той войны, а она все работает и шьет, как новая.

Унтер с картами в руке подошел и даже помог оттянуть подставку от стенки. Потом он нагнулся и со вздохом погладил рукой чугунные литые буквы, повторяя: «О, Фатерлянд, Фатерлянд!»

Мы с Фэдом, обрадованные такой удачей спешили завершить вынос ценности образца 1905 года. На ходу я еще раз поблагодарил герра офицера за доброту и помощь, намеренно опустив приставку «унтер». Повышение в звании, как успели мы заметить, благотворно воздействует на солдатскую психику.

Во дворе рядом с домишком колдует у походной кухни повар в колпаке и переднике. Рыжей шерстью покрыты его закатанные до локтей руки. Мы проносим подставку мимо.

Фэд шепчет: «Сейчас прицепится и этот.

Так и получилось. Повар кидает черпак в котел и делает нам знак рукой — остановиться.

Неужели не выпустит? — пронеслось в голове. Тогда снова пойдем к герру офицеру.

Но он подходит и улыбается, кладет свои руки на столик с остатками лака, и тут повторяются, почти слово в слово, восторги унтера.

Потом тяжелым ботинком нажимает педаль. Колесо раскручивается все быстрее. Давно не видавший масла шатун уже не скрипит, а громко воет на весь сад.

Кок улыбается еще шире и на ломаном русском говорит, что таким «зингером» он с удовольствием играл в далеком детстве.

А мне вспомнилась моя золотая пора, и оказалось, что с этим немцем в далекие времена мы крутили колесо одной и той же машины. Я сказал ему об этом.

Солдат по-дружески похлопал меня по плечу и сочно рассмеялся: «Работай — есть корошо! Бить портной можна, как я — короши повар! Скоро война — капут! Зольдат, генерал — без работа. Повар — работа есть всегда!»

Аргументы были серьезные, но ни одна из этих профессий меня не интересовала. Я отрицательно покачал головой.

Как хочешь! — показал, разводя руками, повар и достал из кармана фартука пачку сигарет.

Фэд не упустил возможности побаловаться солдатским табаком и выпалил давно заученную фразу: «Пан, битте зер, гебен зи мир ейн цигаретен!»

Пан повар к нашему удовольствию снова раскрыл пачку, дал нам по одной и, чиркнув зажигалкой, даже поднес огоньку.

Поблагодарили еще одного доброго немца и, попрощавшись с ним, потащили нашего «зингера» дальше.

До поворота я успел рассказать Фэду кое-что вспомнившееся из дошкольных времен.

Эту машину мне разрешали крутить вхолостую, ремень снимался, и вращалось одно колесо. Но однажды отец принес из школы учебный генератор с маленькой лампочкой. Перекинув ремень через его шкивок, сказал: «Теперь крути и помни, что сила твоих детских мускулов превращается в электричество!»

Я нажал на педаль, лампочка под мои громкие возгласы накалилась, и чем быстрее вращалось колесо, тем ярче она горела.

Отец не успел вовремя остановить привод, как, ослепительно вспыхнув, свет погас.

Я выслушал спокойное объяснение отца, что перестарался, сильно нажимая педаль, оттого и электричества получилось больше, чем надо. Оно и пережгло нить. Исправит ее невозможно, как нельзя зажечь сгоревшую спичку.

До меня дошло, что виноват. Мне до слез стало жалко крохотную лампочку, которую сожгло большое  электричество. Я горько расплакался.

Утешая меня, папа сказал, что дело поправимо, что сейчас найдем запасную от карманного фонаря и обязательно ее засветим! Но теперь превращением энергии отец занялся сам. Он равномерно закрутил колесо, лампешка накалилась и давала ровный голубой свет. Мои слезы сменились восторгом.

Так в самом конце двадцатых годов в школьной квартире дальнего абазинского аула Апсуа появились первые признаки электрификаци.

А чуть позже в нашу квартиру пришло еще одно чудо века — заговорило радио!

Нужные делали и лампы вместе с подробным описанием сборки в популярном журнале «Радио-фронт» прислал из Ростова племянник. И дяде, который до этого паял только домашние тазы и кастрюли, пришлось учиться боле тонкой работе.

На постройку ушла почти вся зима. Больше всего времени поглотили батареи. Одних только стеклянных стаканчиков не меньше полусотни, и каждый из них заполнялся порцией цинка и меди. И все это надо было соединить и спаять в две большие, тяжелые батареи.

Дым коромыслом стоял в комнате после уроков и в выходные дни. Крепко пахло жженым  нашатырем и плавленой канифолью. Мама часто не выдерживала и с больной головой отправлялась на воздух или к знакомым.

Мы с отцом упорно терпели и с упоением работали. Я помогал, как мог — то зачистить, то подержать конденсатор или катушку. Но главной обязанностью было приносить из печки горячий или уносить назад уже остывший тяжелый паяльник.

Все делалось строго по журналу и только в одном пункте отец поневоле отступил: за неимением дистиллированной воды разводил голубой медный купорос в снеговой, аульской. Однако свой срок работы батареи успешно выдержали.

Наконец, в первый весенний день все самое трудное было посади. Осталось вкопать старый медный таз для заземления и блоком поднять антенну на высокой мачте, которую привезли специально для этого по просьбе отца с гор.

Под вечер начались испытания. Помню, на столе у окна небольшой деревянный ящик с черными ручками, клеммами и гнездами. А над ними две пузатые и блестящие «МДС» и «Микро». Лампы излучали слабый магический свет в полутемной комнате и как бы напоминали отцовскую просьбу: «Ни тронуть, ни тряхнуть, ни стукнуть! Ни Боже упаси, перекалить!»

Но все тревоги и волнения оказались лишними.

О своем появлении на свет приемник заявил громким свистом сразу после включения. Вращая ручку, отцу удалось избавиться от писка и в наушниках заговорил чистый, приятный баритон из самой Праги!

Событие необычное, интересное и радостное. Потом услышали другие города — Москву, Берлин, Варшаву, но громче всех был слышен Ростов-Дон. Казалось, станций в эфире — как звезд на небе.

В аул пришел веселый, радостный праздник. Особенно для отца — это и успешно оконченный труд, и ежедневная, из самой столицы, «Газета без бумаги и расстояний».

Первыми слушателями были жившие рядом ученики и отцовские помощники, а мои друзья — Назир, Хизир с сестрой Цуцей. Они часто водили меня в свою саклю, где их мать Тутэй угощала нас вкусной мамалыгой, свежими чуреками и сухим, пахнувшим дымом сыром с чашкой присоленого калмыцкого чая.

За ними появились соседи по квартире — учитель Абубекир Коцба с Кунацей и маленьким Володей. После пришли добрые друзья нашей семьи — высокий Айда, на плечах которого я доставал до потолка, Хаджумар и Хаджимурза Кужевы, Мурадин Бороков[27].

Все удивлялись и с удивлением слушали голоса и музыку из разных городов и стран.

А на следующий вечер гостями стали старейшины аула — аксакалы из древнего рода Агировых, Тлисовых, Кячевых.

Они чинно, строго по старшинству, расселись вокруг большого стола с приемником, приняв серьезные строгие позы. Каждому по очереди отец надевал наушники и давал послушать отрывок передачи. Старики зашушукались и закачали головами.

Когда же, обойдя всех, отец положил наушники в большую эмалированную тарелку и в комнате послышалась громкая музыка, лица стариков потеплели, заулыбались. Один за другим повторяли: «Аллах — Валлах!» и хлопали себя ладонями по коленям, обшитыми кожей. А крепкий и жилистый как дуб, кузнец Кячев даже начал притоптывать о пол ичигами в глубоких калошах.

И долго после этого ходили по аулу рассказы старичков про то, что — Виллиги— Биллиги!!! У эта русский учитель на столе из чашка говорит сам шайтан!»

Так, Федя, в пять лет я уже подружился с чудесным миром радио.

 

 

Но вот и Семинютин угол, где нас встречает радостный Илюша с тележкой. Он теперь на воле — мать вернулась с хлебом.

Грузим в кузов громоздкую подставку, она еле уместилась, и одна из стоек свешивается за борт.

— А меня? — кричит Адик.

— Ну, садись, если влезешь»

Согнувшись, он пролезает и усаживается на середину широкой педали, хватается за колесо, как за руль, и крутит его в разные стороны. Подражая машине, кричит: «Пи-биб! Поехали!»

Подножка, на которой он сидит, то поднимается, то снова опускается вниз. Илье это очень нравится.

Но удовольствие длилось недолго. Через пару минут мы уже были у начала подъема.

— Дальше, Адик, извини, не повезем.

— Гора крутой, ишак худой! — добавляет Фэд. — Так что слазь, Адя! Прокатим в другой раз.

«Фюрер» послушно оставляет бричку и машет нам вслед рукой.

— Приезжайте ишо! Да не забудьте бинок! — дает он последние указания.

Из ворот цемзавода вываливается группа солдат. Все они без оружия. Видно, работают там, на складах боеприпасов. Собираются в кружок и закуривают на просторе.

Мы проезжаем в двух десятках метров и, конечно, привлекаем всеобщее внимание необычным грузом.

— Комм, комм! — раздается сразу несколько голосов.

Сворачиваем к проходной. Думаю, что же нужно этим? То ли тележка, то ли станок, то ли мы сами?

Фрицы обступили со всех сторон. Слышаться знакомые возгласы: «Зингер! Зингер!» Начинается общий разговор о далеком Фатерлянде.

Кто стучит костяшками пальцев о столик, кто ощупывает чугунные буквы, кто гладит их рукой. Пожилой, замасленном комбинезоне и в очках, видно, техник, нажимает педаль и разгоняет скрипящее колесо. Потом резко его останавливает и полушутя говорит: «Одними швейными машинами, без танков, Германия могла бы покорить весь мир!»

У одних эта фраза вызвала громкий смех, другие, наоборот, поддерживали мастера. Мы же с Фэдом молча стояли в стороне и терпеливо ждали, когда окончится смотр было экспорта былой Германии.

Докуренные сигареты остановили, наконец, поток воспоминаний о чудесных швейных машинах и далекой родине. Солдаты разом, как по команде, затушили окурки подошвами своих ботинок и ушли, совершенно о нас позабыв.

И до самого дома за нашу тачку с поклажей уже не цеплялась ни одна собака. К себе во двор мы завернули прямо с Технической — мимо тутовика с акацией[28]. Проезд свободен, так как забор от Надиной пристройки пристройки давно сгорел у кого-то в печке.

Мать встретила словами: «Наконец-то! Я уж не рада, что затеяла эту поездку. Слава Богу, что вернулись!»

— Не Богу, а фрицам, что в квартире вашей знакомой, спасибо сказать надо — сохранили, не выбросили, да еще и отдали законным хозяевам, — ответил Федя.

 

 

25-е сентября.

Вилли появился только сегодня. Целые сутки был в карауле, охранял склад боеприпасов. Он в том длинном сарае, что тянется за кузницей.

Ночью пост проверял караульный начальник вместе с командиром их взвода, лейтенантом Шульте, наглым, задиристым наци и ярым поклонником фюрера. Командовать взводом он пришел прямо из училища, ни дня не бывал на фронте. Солдаты его не любят за то, что высоко задирает нос и пристает по мелочам.

Вышли они тихо и неожиданно из-за ближнего угла, Вилл еле успел щелкнуть предохранителем своей винтовки и окликнуть. Но все обошлось благополучно и его за бдительность даже похвалили.

Потом Вилли развернул бумажный пакет и выложил на стол серую булку

— Это от нашего Франца за добрый болгарский таба! Хлеб довоенной выпечки.

Мы и раньше слышали про это чудо, но так близко видели впервые.

Эрзац брот? — пошутил Виталий и сильно надавил на него ладонью, ожидая найти его твердым, как камень, но хлеб легко поднялся и снова принял свою форму.

— Никс эрзац! — приподнял руку над булкой Вилли и каждому отломил по ломтю.

Хлеб действительно был мягким, только что из печки, душистым и очень вкусным. Таким их кормили в эшелоне по пути сюда, и здесь первое время повар разогревал его особым способом. Вскоре стали привозить свежий из местной пекарни.

Этот же испечен в самой Германии. Узенькая бумажная полоска, налепленная снизу, была подтверждением: «Лейпциг — 1941».

Нам оставалось только удивляться.

От хлеба перешли к главному, Вилли достал из кармана мундира обещанное. Открыл блестящую упаковку с изображением короля и дамы, и на стол посыпались отличные игральные карты.

Наша троица осматривала и ощупывала каждую в отдельности. Карты легко скользили и тасовались. Их тут же обновили первым заходом в «дурака».

Подошла матушка, любительница раскладывать пасьянс, и тоже ахнула: «Ай да карты!»

Когда кончили партию, она присела за столик и попросила каждого загадать что-нибудь заветное.

Если в конце выйдут все тузы, то желания сбудутся. Я перевел просьбу.

У мамочки с картами давняя дружба. Ее старая потертая колода, купленная в памятном 15-м году в турецком Карсе, до сих пор хранила твердую восточную окраску. Вальты там похожи на янычар с ятаганами, короли на султанов, а дамы, хоть и разного цвета, но смотрят все из-под прозрачной чадры явными турчанками.

Перетасовав новую колоду, мать начало ловко раскладывать карты. Они ложились то дорожками, то квадратами, то плотным частоколом. Но тузы не торопились всплывать. И только в самом конце сразу выскочили все четыре.

— Такое бывает нечасто. Ваши желания обязательно сбудутся и мои тоже! Я загадала, благополучно ли для вас четверых, кончится эта война. Как видите, карты говорят, что – «Да»!

 Про себя я подумал: «Значит, фашистов погонят еще до Нового года, — это мое желание.

А Вилли сказал: «Зер гут!» Собрал все карты, сложил в пачку и, улыбаясь, подал матери.

— Битте, мамка! Вам они нужны больше. Молодежь поиграет и старыми, пока я найду еще одни.

Мать поблагодарила, но карты не взяла: «Пусть забавляются ребятишки. А мне потом, когда будут лишние»,

Она оставила нас и ушла зачем-то к соседям.

Вилли вспомнил о паровой машине — самое время ее покрутить!

— Кроме «чох-пох», Вилл, у нас есть еще кое-что еще, но надо подняться на чердак. Ты не против посмотреть?

Разве он мог отказаться от такой возможности!

— Конечно, да! — был ответ.

Во дворе как раз никого. Тогда пошли!

«Антилопа» встретила гостя ярким светом. Солнце, склоняясь к западу, кидало сквозь проем в крыше квадратный пучок лучей. В них медленно плавали пылинки.

Вилли попал в царство физических приборов, которое разместилось в обстановке далеко не школьной. Они были разложены строго по разделам на старых фанерных ящиках, которые тянулись двумя рядами, будто спрашивая: «Откуда столько?»

— Все это мы спасли и принесли сюда из нашей и других школ, где сейчас у немцев склады и конюшни, — ответил я на немой вопрос.

— О, дас ист фюзишь кабинет! Вельхер рейхтум зи ауфбеварен! (О, это подпольный физический кабинет! Какое богатство вы сохранили!) — тихо вырвалось у гостя.

Он оказался увлеченным и знающим физиком. Осмотр и демонстрации начал с механики. Закрутил нити маятника Максвелла и отпустил массивный диск. Раскручиваясь он опускался вниз, там на миг остановился и начал карабкаться вверх, накручивая те же нитки и наглядно превращая превращая один вид энергии в другой.

Вилл спросил, нет ли у нас классной доски и мела. Поняв о чем речь, Виталий ответил, что думали притянуть доску, но не успели, слишком быстро немецкие войска захватили город. А мел — вот он, в коробочке.

Прямо на чердачном полу наш немецкий друг вывел формулу равенства потенциальной и кинетической энергий.

Удивили не столько знания и ученость Вилли, сколько абсолютное совпадение букв, обозначающих физические величины. Оказалось, что и у немцев тоже

                                              

 

Против Вилли мы слабаки, ибо никто  из нас не мог сейчас этого сделать. Да у него ведь и образование на целый класс выше.

 — А закон нашего Ома знаете? — спросил новый учитель. — Если трудно запомнить — научу! Школьный физик Отто Францевич, большой любитель мнемонических штучек давал его так…

Вилл нарисовал мелом на фронтоне, чуть выше прибитой там шкалы электромагнитных колебаний, равнобедренный треугольник. Горизонтальным отрезком отсек его середину, а остаток внизу разделил вертикально пополам. В каждую клетку вписал по букве, обозначающей ток, напряжение и сопротивление.

 

 

 

 

 

 


А теперь смотрите как все просто:

закрываем ток, он равен ; прикроем напряжение, оно равно  и сопротивление — !

Этим фокусом Вилли нас окончательно покорил[29].

Между тем, пока Фэд продолжал наблюдать за улицей, Виталий разводил пары в топке машины, а я подвел гостя к электроприборам.

Опыты начались с электрофора. Завертелись круги, и между шарами-разрядниками с треском полетели маленькие голубые молнии. Цветные бумажки султанов то разбегались в разные стороны, то снова тянулись друг к другу.

Зарядили электроскопы, лейденские банки, наконец, вместе с Вилли зарядились и сами, став на пустые бутылки.

Федя, глядя сверху на трехглавого дикообраза, что изображали наши заряженные головы, покатывался со смеху: волосы у всех троих стояли дыбом.

На уроках нас так не забавляли.

— А тут ток нужен более серьезный,, — сказал Вилли, беря в руки круглый электромагнит.

Лицом в гряз не ударили, был у нас источник и посерьезней! Притянули с Виталием из дальнего угла тяжелый автомобильный аккумулятор.

— О! — удивился Вилли, — это тоже из вашей школы?

И узнав, что батарея с автомашины, поинтересовался, как давно ее заряжали?

Мы, конечно, этого не делали, ибо нечем, но энергией пользовались.

— Ее может быть маловато, но попробуем!

Два проводника со школьным выключателем составили готовую цепь . К железному кружку размером с донышко блюдца, стуча и лязгая, стали прыгать уже не бумажки, а тяжелые железки? гвозди, болты и гайки, свертки и даже плоскогубцы.

— Строим подъемный кран! — кинул идею гость.

В яшике отыскали бечевку и учебные блоки. Один из них привязали к чердачной балке, второй сделали подвижным и сцепили с крючком электромагнита. Конец веревки прицепили к валу модели ворота.

— Вира! — скомандовал Вилли и, взявшись за ручку, сам испробовал систему на подъем и спуск.

Зрелище было особенно забавным, когда ток выключали. Тогда сыпался «железный град», под который мы с Витом подставляли растянутый брезент от комбайна, чтобы инструменты не громыхали о доски.

Внимание привлек кусок рельса, что лежал рядом с ящиком. Удержит ли его магнит? Оказалось, отлично держится!

Через несколько секунд наша наковальня поплыла вверх, но сделать из нее «град» не решились, слишком много получилось бы грохота, потому плавно опустили на пол.

Солнце скрывалось за гору, а опыты продолжались. У Вита уже пыхтел и подавал свистки паровичок. Приходилось отвлекаться, уделять внимание и этому живому чуду прошлого.

В своем суконном мундире Вилл исходил потом. Он сначала снял пояс, расстегнул все пуговицы и, наконец, совсем его сбросил, оставшись в нательной рубахе.

От горевшего в топке модели эрзац-бензина да нашего табачного зелья дыма скопилось столько, что можно было вешать топор!

С наблюдательного пункта на нас шипел и подавал знаки Фэд. Шум быстро прекращался, и только сопели на разные тона один арийский да два славянских носика. Но через время, позабыв обо всем, мы начали новую возню. Бдительному Феде снова приходилось наводить на «Антилопе» порядок.

Еще больший интерес вызвала катушка Румкорфа. Когда ее соединяли с аккумулятором, пучок искр шумно срывался с острия электрода, ударяя по блестящему круглому диску. Казалось, что искры, вот-вот прожгут металл и вырвутся с обратной стороны, но энергии их хватало только на то, чтобы поджечь бумажку или заставить светиться неоновые трубки разной формы.

И вот тут, на вершине самого интересного, природа вдруг напомнила нам про свой основной закон, искры стали реже и короче, а вскоре и вовсе прекратились. Якорек прерывателя застыл. Его больше не тревожили магнитные силы.

Я полез за прибором, но за это время Вилл успел вынести приговор: «Ди энергие коммен цум энде!»  и отключил разряженный аккумулятор.

Более жестокое наказание за нашу беспечность трудно было придумать. Без опытов на чердаке, конечно, обойдемся, но мы лишились главного — возможности слушать радио. Для нас это было самым неприятным.

Вилли сразу заметил перемену настроения и решил поддержать упавший дух друзей. Он рассказал, что скоро должна дать ток городская станция и тогда без труда можно зарядить аккумулятор. Сам дома пользовался тоже таким простым содовым выпрямителем.

Ободрившись, я поблагодарил за совет, но про себя подумал: «Только когда это будет? Нам надо сегодня, сейчас!»

Сумерки во дворе превращались в ночь. Занятия на чердаке окончились на грустной ноте. Расставание тоже прошло без обычных шуток.

— Не вешайте нос, — сказал Вилл, прощаясь, все будет отлично, только меньше мотайтесь на чердак! — и пошагал в роту.

Остались мы в раздумье — как быть? Я начал рассуждать вслух:

— Вечером придет слушать сводку Николай и на все наши рассказы про веселого учителя и интересные опыты по магнетизму обязательно скажет с издевкой: «Думаю, что после такого урока на всю жизнь запомните закон сохранения и превращения энергии!»

— Может, лучше не ждать? — сказал Вит, — а просто самим зайти к нему и без подробностей рассказать, что «Ди энергие коммен цу енде!» Надо подождать.

Вполне разумно. С Виталием согласились. Это был лучший вариант. Мы тут же отправились проводить друга, а по пути, чтобы ничего не откладывать на завтра, завернули в Григоровский переулок.

 

30 сентября.

Скоре неделя как не слушаем радио. Пудовая автомобильная энергобаза (на нее мы возлагали большие надежды) окончательно выдохлась. Видно, электричества там оставалось столько, сколько было бензина в баке грузовика, с которого тот аккумулятор сняли.

На другой день Вит принес четыре маленьких банки от военной радиостанции, но они тоже разряжены.

Обещанный ток электростанция не дает. Молчит, не чохает труба «Карла Ивановича»[30], что рядом с нашей бывшей казармой.

Без накала не желает работать и наш Би-Ша.

— Что будем делать? — с этого начали сегодня утреннюю встречу. Могли бы выручить большие школьные кувшины Грене, но к ним нет электролита.

На глаза попался учебный генератор. Ведь это источник тока, да еще постоянного!

Попробуем крутанем! Затлелась трехвольтовка — уже радость.

— А ну, Фэд, поднажми еще!

Лампочка засияла, но маленькое солнце светило недолго — только я успел крикнуть, жизнь ее тотчас же оборвалась. Ну и что же, зато открыт новый источник тока. Как мы раньше забыли про этот «ручной мотор?»

Вот что нас должно выручить. А лампочек в запасе еще несколько штук.

Напряжение укоротим малым аккумулятором, заодно и подзарядим его. Присоединили. Теперь крути, Федя, что есть силы.

Машина снова заскрипела. Прибор показывал миллиампер сто. Это, конечно, мизер, но если покрутить несколько часов, то слушать приемник уже можно.

Правда, много шума. Динамо и воет, и свистит. Кажется, резкий звук вот-вот поднимет дранку на крыше. Значит, на «Антилопе» крутить ее нельзя. Во дворе тоже опасно — наша возня сразу бросится в глаза.

— Что, если заставим работать ветер? — подал я мысль. — Чего-чего, а этого добра в Черкесске хватает. И от немцев отбиться легче — невинное освещение и электрозвонок.

За идею сразу уцепились. Строим ветряк!

Правда, такой большой, в целую «ребячью силу», делать нам не приходилось. Каким выбрать размеры крыла? — снова проблема.

Заработал коллективный разум. Вспомнили ветросиловые установки на Сычевых горах, что качали воду на молочные фермы.

Диаметр ветряного колеса там не меньше трех метров, да еще сколько лопастей по кругу, но ведь работы тому двигателю в сотни раз больше. Напоить надо целое стадо коров.

Нам, пожалуй, хватит одной лопасти и размеры винта можно уменьшить вдвое, ибо унесет ветрило вместе с генератором!

Итак, решено — строим «ВД».

За основу взяли ручной привод с крепкой осью и двумя шкивами. К нему, прямо на колесо, прикрепляем лопасть винта, а вместо малого шкива поставим генератор.

Для крыла нужна мягка сухая древесина. Где возьмем?

Федя пальцем показывает вверх, там во всю длину крыши под стропилами прибита толстая доска, материал добротный, без сучьев и сушится со времен постройки дома.

Вырезаем ножовкой кусок нужных размеров. Думаем, сарай от этого не пострадает. При разметке очень пригодилась школьная линейка и особенно наша практика в авиамодельном кружке.

Скоро на куске в полтора метра карандашом был нарисован настоящий винт будущего ветряка.

Работу доверили лучшему из нас плотнику — Виту. Он подготовил инструмент: подточил топор, плоский штык, рубанок. Собрал куски битого стекла — для окончательной обработки.

— Эх, сюда бы еще дедов турецкий ятаган! — вспомнил Виталий про острый тесак. — Но как-нибудь обойдемся!

Спустились на землю и устроились за сараем на отцовском верстаке. Виталий принялся осторожно пилить, рубить и строгать. А мы с Фэдом занялись стыковкой механизмов и их креплением.

Не хватало дыр в чугунном основании, но обходились проволочными хомутиками — бандажами.

Трудились, засучив рукава, и даже не заметили, как подошел отец. Глядя на заготовки, он сразу определил, что мы строим. Проект одобрил и похвалил, размеры крыла признал вероятными.

— Где думаете ставить?

— Хотелось бы на доме, — ответил я.

— Нет, на крышу не пущу! После вас обязательно потечет, а дыры латать сейчас нечем. Но место хорошее подскажу — вон к веранды старая акация, она даже выше крыши. Спилите ее верхнюю часть, на метр срежьте ветки и будет отличный столб для вашего ветряка.

Совет пришелся по душе, и работа с деревом была немедленно поручена Фэду.

К вечеру конструкция «ВД» и площадка на акации были в основном закончены.

Подошедший Вилли сразу не разглядел магнитов под чехлом из старого ведра и решил, что мы ударились в самолетостроение.

— О, дас ист ейн кляйн флюгцойг! — но клеммы и щетки да длинный флюгер-хвост из фанеры его успокоили.

— Вижу, что ошибся! Это наша будущая зарядная станция. Вы уже пробовали ее крутить?

— Конечно!

— Тогда испытаю и я.

Вилл попробовал покрутить крыло рукой. После некоторых усилий это удалось. Завертелось колесо, пришел в движение приводной ремень — литой резиновый жгут, он и заставил быстро вращаться якорь.

Все это сопровождалось скрипом и свистом.

— Зер шлехт! — дал оценку наш немецкий друг. — Машины любят масло! Из элементарной физики известно, что смазка уменьшает трение в десятки раз, во столько же увеличивается и полезная работа. Недостаток придется сейчас же устранить и провести стендовые испытания. Тащите сюда любой мазут и нагрузку для генератора.

Все было немедленно доставлено с «Антилопы». Даже консервная банка чистейшего солидола, что запасливый Вит прихватил в кабине, ставшего под горой гусеничного ЧТЗ.

Смазали все, что вращалось и терлось. Собрали цепь с малым аккумулятором и приборами, подвели провода динамо.

Вилли снова закрутил лопасть. Теперь движение шло легко и плавно. Исчезли пугающий вой, скрип и скрежет.

Только ровно гудела машина, давая небольшой, но зарядный ток!

Вилл передал крыло Фэду, отошел на несколько шагов, оглядел всю конструкцию и дал оценку: «Теперь хорошо! Десять часов такой работы обеспечат запас энергии в один ампер-час. Мало, но для освещения пойдет".

«Нашему приемнику хватило бы и половины!» — пронеслось у меня в мыслях.

Вилли снова взялся за винт и сделал несколько оборотов.

— Должен работать даже при слабом ветре. А если подует сильный?

— Предусмотрен и этот случай. Тогда «ВД» поворачиваем к ветру боком и снова затягиваем три болта. — Я показал на платформе нехитрое устройство, чем гость окончательно был покорен.

Он высоко оценил наш труд и технические успехи, выразил надежду, что увидит завтра "ВД" работающим и дающим электрический ток — "верхом на дереве".

«Рейтен цу Баум» — так звучала последняя фраза по-немецки. Укоротив выражение на одно слово, общим согласием мы тут же присвоили это имя ветряку.

По-осеннему быстро спускались сумерки и подгоняли нас заканчивать работу. «Цу Баум» осторожно внесли в сарай и закрыли дверь до утра большим замком.

Времени сегодня не оставалось даже на карты. Проводили Вилли, а сами, уставшие и довольные таким удачным днем, разошлись по домам.

Эту ночь будем спать как все мальчишки, в своих постелях.

 

3-е октября.

С каждым днем добавляется немецкий крестов. Городской сквер превращается в кладбище. Кого только тут не хоронили. До революции, рядом с собором, — высших церковных пастырей.  После нее, чуть в сторонке и уже с новыми почестями, — красных партизан и чекистов. С приходом немцев обнаружили в яме с известью на тюремном дворе много трупов заключенных. Их останки, уложенные в несколько десятков гробов, похоронили тоже здесь, в братской могиле.

По рассказам нашего Степы, народу в сквере было полно. Службу провели бородатые батюшки с кадилами и молитвами. Большущий деревянный крест с надписью «Жертвам НКВД» поставили один на всех.

После отпевания толпа хлынула в Союзный переулок помянуть убиенных. Степан с дружком успели через проходной двор добраться и примоститься на краю стола рядом с двумя небольшими девчушками. Севшие тут же крепкие, еще при силе, сердобольные старушки сдвинули с лавки не приглашенную молодежь.

Так и ушли ребятишки домой, не попробовав поминальной лапши.

С тех пор в оставшейся свободной северной части сквера начали хоронить немецких солдат. Выносят их прямо из дверей Дома советов. Там у них большой госпиталь.

Братских могил фрицы не делают. У них и в земле — полный порядок. Каждому свое место.

И хоть кресты у них одинаковые, по форме фюрерского железного, с расширенными концами, но каждому свой личный, с каской и надписью, а главное, со своим номером.

Вот и сегодня появился новый, 86-й: «Майор Отто Пильце. 1914 — 1942». Земля совсем свежая. Видно, нынешним утречком вынесли.

Где его догнала наша пуля или осколок? Может, на перевалах, а то и под Нальчиком, Моздоком или Орджоникидзе.

Кто и в каком звании следующим, посмотрим.

Но самое интересное увидели позже, когда возвращались с базара и втроем несли один маленький кремушек для нашей зажигалки, купленный за 10 рублей.

У одной из могил на середине кладбища стояла, вся в черном, молодая немка. В руке у нее был букет алых роз, а другой она удерживала натянутый овчаркой поводок. Два офицера поддерживали женщину под руки. Ксендз у креста все время молился, складывал ладони, каждый раз склоняя к ним лысую голову.

Фрау вырвалась из офицерских рук и отпустила поводок. Собака, припав к земле, подползла к самой могиле и заскулила, тихонько подвывая.

Следом, раскинув руки, бросилась к невысокому холмику и ее рыдающая хозяйка. Фото-лейка, висевшая через плечо, упала рядом.

— Далеко заехала фравочка, — шепотом заговорил Виталий. — Видно, муж был большой начальник.

— Ну а пес-то каков, а? — вступил в разговор Фэд. — И под землей чует своего хозяина.

— Заметьте место! — шепнул я друзьям. — Хоть после прочитаем, кто он.

Когда выходили из сквера, оглянулись. К кладбищу подходила группа немецких офицеров. Среди них выделялась фигура высокого и тощего коменданта Тайке.

Голос собаки слышен и здесь, на первомайской.

Втроем зашли к Бабаханьянцам. Это близко, на Красноармейской, нам по пути.

У Ани и Степана уже сидели гости — Маша Торопова и Лида Чикова.

Случайно собралась самая активная самая активная и живая четверть нашего бывшего восьмого. Встретились как родные, не виделись с августовского похода в колхоз. Вспомнили школу и былое, а после начались расспросы и рассказы про тяжкое нынешнее.

Главными темами были положение на фронтах и то, когда же придут наши.

Степан вспомнил про большую фотографию в витрине комиссионки против почты. Видели и мы эту хвастливую фашистскую фотоагитку. На ней группа немецких солдат-альпинистов с флагом рейха салютовала из автоматов и ракетниц, отмечая победу над вершиной.

Внизу — заголовок из берлинской газеты: «Покоренный Эльбрус венчает конец павшего Кавказа».

Мы ободрили наших друзей. Рассказали, что не так все плохо на фронтах, как рисуют немцы. Наши близко. Фронт на перевалах остановился. Фрицев даже поперли с южных острогов хребта. Упорные оборонительные бои идут под Нальчиком, Малгобеком, Орджоникидзе.

Героически держится и не сдается Сталинград. А к Москве в этом

году они и нос совать не думали.

Вот такая обстановка сегодня, причем информация эта из самых

надежных источников — Совинформбюро.

— Слушаете Москву? — прямо спросила Маша.

— Иногда бывает! — не вдаваясь в подробности, ответил я. Все здесь свои, доверять им можно.

Девчата попросили чаще заходить к ним с новостями, а Степа пообещал заглянуть в гости на Покровку, как только подует ветер, чтобы посмотреть на дающий ток «Цу Баум».

Все вышли во двор проводить нас, даже мать, с шитьем в руках, появилась из другой комнаты.

Кто-то сразу услышал гул самолета. Пока искали его глазами и по звуку определяли — чей, три оглушительных взрыва потрясли воздух и подняли на Псыжских буграх фонтаны земли и клубы дыма.

— Опять мимо моста! — громко сказал Вит.

— Всем в укрытие! — скомандовала Маша.

Пришлось подчиниться. Побежали мы к щели у начала огорода, которую помогали рыть еще прошлой осенью. Всей гурьбой заполнили ее до отказа.

— В тесноте, да не в обиде! — весело начал Вит, но в этот раз было не до шуток. Мы приподнялись над узким окопом, стали внимательно слушать и высматривать нарушителя покоя.

— Вот он, над головой! — крикнул Степа, показывая рукой вверх. В голубом осеннем небе, на очень большой высоте, медленно возвращался на юго-запад наш одинокий ТБ-3.

Отбой объявили сами, когда самолет скрылся за Конзаводской горой.

Девчонкам и маме подали руки и помогли выбраться из глубокой щели. Попрощавшись еще раз, отправились домой.

 

7 октября.

Никто из нас не помнит такой теплой и тихой осени. Днем до сих пор ходим в одних рубашках. Только вечерами стало прохладней, и мы натягиваем что-то потеплее.

Все бы ничего, да со времени постройки ВД не дал ни крохи электричества. С обвисшим крылом, он молча сидит на акации и без ветра крутиться не хочет. Только будоражит забредающих во двор немецких солдат. В глаза им бросается длинный хвост с родной надписью "Zu Baum" (уже позже наверху, по совету Вилли, намазали кистью). Кое-кто проявляет большой интерес ко всей конструкции: «Дас ист кляйне электрификатион?» или что-нибудь в этом роде.

— Я, я! — приходится отвечать. —Абер онэ дер Винд, эс ист тот! (Да, да! Но без ветра он мертвый).

Иногда завязывался интересный разговор.

Однако сегодня после обеда природа нас порадовала. Сначала потянуло холодком с востока, а это явный признак будущего ветра.

И скоро он уже гнал по улицам мелкую пыль, порывами превращаясь в сильный.

Ветряк тотчас был отпущен и развернут на восток. Мы, затаив дыхание, ждали зарядный ток обессилевшей батарее.

Настроение сразу поднялось до самого лучшего. Жалели только, что нет сейчас рядом ни Вита, ни Вилли. Но это еще успеется.

А тем временем всю площадь против нашего двора заполнили тяжелые грузовые машины с брезентовым верхом. Солдат на них почти не видно, одни шофера да несколько сопровождающих. Они тут же начали устраиваться на ночевку.

От группы машин отделился видавший виды легковой лимузин и въехал к нам во двор. Мы с Фэдом рубили хворост у печурки.

В квартиру сначала прошел солдат и, видимо, найдя ее подходящей, открыл дверцу «опеля».

Показался среднего роста, пожилой обер-лейтенант с седыми висками и пухлым портфелем в пуке. Ступив на землю, он принялся разминать затекшие от сиденья ноги.

Денщик сразу показал на дерево, а словами дополнил, что попали в дом, где дружат с техникой.

С минуту они вдвоем разглядывали весело машущий крылом ветродвигатель.

— «Цу-Баум»? Это большой интересно! — сказал на ломанном русском герр официр и добавил, обращаясь к нам: «Ви это сам рапотал?»

— Да, мы построили недавно. Он крутит динамомашину и заражает маленькую батарею для освещения и электрозвонка, — на таком же корявом немецком ответил я.

— Зи шпреще аф Дойч! Зер гут! — продолжал он, поднимаясь по порожкам на верхнюю ступеньку. И хотя дверь в коридор была открыта: обер трижды нажал кнопку.

Задорно прозвенел самодельный замок.

— Ошень хромкий звонить! — и немец шагнул в квартиру. Следом с вещами поспешил деньщик.

— Во по-нашему чешет! — шепнул Фэд.

— Похоже, этот фриц с человеческими признаками, — заметил я.

И не ошибся. Вальтер — так представился он в квартире (вежливость тронула родителей, поэтому беседа завязалась тут же) был на десяток лет моложе моего отца. Командовал авторотой, что стала на ночь. Лицо сугубо гражданское — инженер-автотранспортник. Призван по мобилизации. Войну ненавидит, считает ее все равно проигранной, называет авантюрой Гитлера. Уверен, что за нее рано или поздно придется расплачиваться народу Германии.

Пока денщик ходил в роту за ужином, а мы помогали матери выполнять заявку на «мнохо кипьяток» и ставили с Фэдом на дворовую печку полуведерный медный чайник, офицер с отцом вышли во двор покурить.

В коридоре Вальтер остановился возле нашего электрического угла. Туда же пригласил и юных техников.

Он осмотрел батарею с приборами, звонок на стене. Маленькую лампешку засветил, повернув выключатель. Восхищался и хвалил нашу работу, повторяя несколько раз: «Ошень корошо! Инженер, инженер!»

«Какие там инженеры! Вам русские нужны как рабочий скот» — подумалось мне.

В городе, на стенах домов и заборов, давно висят объявления об обязательной регистрации всех мужчин и женщин от шестидесяти до четырнадцати лет для трудоустройства здесь и «приглашение на работу в Германию». А что такое «трудоустройство», хорошо знаем по слухам. Партия ребят, туда попали наши знакомые, с начала сентября брошена в Хумаринские шахты, рубить под присмотром полицаев уголь для вашего Фатерлянда. Кормят их отбросами, кроме барака и подземелья никуда не выпускают. Трое из хлопцев от непосильной работы и истощения уже умерли.

А обер-лейтенант, спускаясь по ступенькам, уже рассказывал о своем доме в Австрии, под Веной. О красавице-жене и любимце сыне, таком же подростке, как и мы.

С фотографии, приятно улыбаясь, смотрел вслед улетающей модели планера вихрастый чернявый мальчуган.

Рольфу в этом году исполнилось семнадцать. Он тоже увлекается техникой, но больше самолетами, и обещает подняться в небо на планере собственной конструкции.

Отец очень этого боится и в каждом письме просит сына хотя бы подождать его возвращения. Но еще больше отца пугает другое — возраст такой, что кусок войны достанется и сыну. Вот-вот призовут в армию.

Беседа продолжалась во дворе с видом на «Zu Baum». Австрийцу очень понравилось название.

— Все как в лючих фирмах запада!

Не устраивал инженера только маленький зарядный ток. Нужен раз в десять больший.

— Такой зарядка будет длинный-длинный.

Мы и сами понимали, что ждать придется «длинно», но рады были и этой малости. На чердаке стоял еще один точно такой же аккумулятор, и мы могли менять их местами.

Хорошо, что вовремя избавились от зеленых армейских ящичков и обернули банки картоном.. Так они больше похожи на школьные.

И еще спросил нас Вальтер: «Почему освещается только один лампочка?»

Ответил, что запасные сгорели, осталась одна, вот и носим ее из коридора в комнаты.

— Будем помочь! — сказал офицер и, подозвав шофера, велел ему принести из запасника пару стоп-сигнальных ламп и свой карманный фонарь.

Исполнительный солдат быстро вернулся и положил на столик, за которым курили взрослые, все, что приказал обер.

— Этот не загорит! Толко больше будет кушать ток. Sechs Volt, funf Watt? «OSRAM» — прочитал инженер на одном из цокалей короткой стеклянной трубки толщиной с палец. — Лючий мирный фирма! Делай свет для вся Европа!

Потом открыл фонарь, вытащил запасную трехвольтовку и подал все мне.

— Светить вся комната!

Я от души поболагодарил щедрого обера. Светить так светить! За такой подарок из запасов Вермахта можно устроить и иллюминацию в квартире. Провода в комнате у нас давно готовы, только припаять к лампешкам по паре проводников.

Долго смеялся инженер, глядя на наш большой медный паяльник, который я вынес из коридора, чтобы подогреть в печке. Он взял его за крепкую ручку размахнулся и опустил до самой земли: «Это молеток карашо запить хвоздь!»

Он был прав, но на легкий, электрический, мы только могли с завистью смотреть, иногда заглядывая в мастерскую радиоузла.

«Молеток» скоро разогрели, проводочки были припаяны. Знаменитый «OSRAM» засиял на минуту в дальней комнате, у походной кровати обер-лейтенанта. Очень понравилось. Мы с Фэдом получили новую порцию похвалы и толковый совет, спрятать батарею и приборы куда-нибудь подальше: «Зольдат, скорее шофер, могут сделать сап-сарап!»

Полезную рекомендацию учли. Завтра уберем все с глаз долой. Большой чайник, что ожидался с нетерпением, до сих пор не закипел.

— Ошень мале охонь, надо примус!

— Есть и примус, — ответил я — но без керосина.

Бензин от Вилли, залитый в него, уже успели спалить.

— Будем помочь и тут. Тавай почка!

Но железной бочки в хозяйстве не оказалось. Зато нашли мы с Федей много другой посуды — жестяные банки и глиняные кубышки.

Вместе с шофером отправились к бензовозу, что сопровождал колонну машин. Сначала подошли к унтеру, который, развалившись, отдыхал на базарной лавке. Было достаточно одного слова «обер!», и наши банки тотчас же наполнились вонючим бензином.

С помощью шофера горючее перенесли через дорогу домой. Топливный кризис на ближайший месяц был разрешен.

Чайник к тому времени закипел, оказалось, «мнохо кипьяток» был нужен для купания. Вернувшийся денщик с помощью нашей ванны и таза быстро превратил коридор в походную баню для офицера и помог ему отмыть дорожную пыль и грязь.

После этого у немцев начался ужин, кипяток для которого уже грели на шумном примусе.

Появился и Виталий. Весь день был занят домашними делами. Устраивать сходку на глазах у «гостей» не рискнули. Сразу же отправились на улицу, где и поделились с другом всеми сегодняшними удачами и радостями. Решено было сделать выходной и разойтись по домам. А Вальтеру за его добрые дела будем светить трехвольтовой крохой хоть до самого утра, благо ветер дует ночью.

 

15-е октября.

Трое суток подряд гнал ветер-ветрило песочек и пыль с пашинских улиц и переулков, вдаль за кубанские бугры.

Из восточных ветров этот самый недолгий. Приходилось ждать и шесть, другой раз девять, а самый стойкий дул без перерыва все двенадцать дней.

Крепким трудягой оказался наш ветрячок, выдержал трехдневный натиск. Всего несколько раз останавливал его — поправить ремень, подтянуть крепления и щетки динамо.

Все семьдесят два часа шаровое-даровое электричество шло только на зарядку. Энергию берегли, не включали после отъезда инженера даже освещение, думаем, что батарея успела зарядиться по-настоящему.

На второй ветреный день пришел глянуть на нашу ветроэлектростанцию и Степа.

Осмотр с земли его не устроил. Любопытство позволила удовлетворить Фэдова длинная лестница. По ней поднялись вместе к самому ВД.

Посмотрел и ощупал. Очень понравился Степану: «Эх, такой бы построить и мне, да нет генератора.

Помочь другу не могли, запасного у нас тоже не было.

За это время побывали и другие гости — Андрей, Паша Кононенко, Коля Данил. Иногда вечерами приходил Коля Грек.

«Цу Баум» покорил всех удачной конструкцией и безотказной работой? Павлик сразу загорелся строить у себя в Псыже. У него оказалась динамо от «газона». Вот только крыло нужно побольше — такое, как наше, вряд ли покрутит. Вместе решили, что размах должен быть не менее двух метров.

Кроме совета, Паше помогли кое-чем еще.

Несколько раз забегал Вилли. Жаловался, что нет свободного времени. Из все еще гоняют на плацу, заставляют рыть окопы, стрелять и колоть. Как все это ему надоело!

Рассказали про добряка-Вальтера, про его подарки и разговоры. Особенно понравился Вилли совет, как избежать «сап-сарап».

Кстати, наш друг так и не смог отыскать батарею аккумуляторов, развернутую вдоль стены, за буфетом. Пришлось показать.

В тот вечер, оказывается, он направлялся к нам, но, заметив во дворе легковой «опель», свернул и пошагал к Кубани. Жаль, конечно.

Вилли тоже выполнил свое обещание. принес нам еще одну колоду карт, правда, постарше первой, но вполне приличную.

Забрал у нас новые карты и подарил их матери.

Позже приходил Николай. Донимает нас вопросами: «Когда же будет в наушниках Москва?»

Колю просили немного подождать, пока дует ветер и заряжаются аккумуляторы.

А за это время успели еще раз побывать под горой. Теперь уже с Андреем и в другом месте. Выбрали Тургеневский спуск Он чуть дальше, но добираться туда по глухим улочкам легче и безопаснее. Да и часовых поблизости нет.

Под ветками столетних ясеней, что склоняются из двора Пушкарских над дорогой, уложили пару ежиков в узкую, давно выбитую колею.

Виталий несколько дней наблюдал за бензовозами. Они избрали эту короткую и удобну. дорогу мимо его дома к заводу на Кубани. Теперь мотаются там днем и ночью. При нас один груженый спустился вниз. С вокзала везут какое-то жидкое сырье, а увозят готовый бензин. Задержать на часок-другой пятитонную цистерну горючего для фашистского фронта, наверное, кое-что стоит.

Но сами ждать там не стали, ушли сразу. Вита проводили почти до калитки.

Утром он прошелся «под ясенями» до самого верха, но в колее уже лежали булыжники. «Мины» сработали и в этот раз.

Вчера народ двинул на богомолье. Война утроила число верующих. Люду было много. В храме не поместились. Большая часть стояла и молилась в церковном дворе.

Старшие говорят, что пришли Покрова. Это престольный, чуть ли не главный праздник Покровской церкви. Откуда и название нашей «Покровки».

Мы тоже устроили себе выходной с отдыхом за Кубанью. Коля давно упрекал: «Взлетная полоса под носом, а мы до сих пор не знаем, как там живут флюгцойги и сколько их? Ничего, что передать некому, хоть сами будем знать».

По уговору Вит уже поджидал нас после завтрака внизу за цемзаводом. У каждого по пустому мешку для травы, заполним их в лесополосе за Псыжлм.

Миновали Свидину дачу. Уже нет во дворе полевой кухни с веселым поваром, нет немцев-строителей, нет и наших пленных. Говорят, их перевели в горы, на шахты. Тут, на стройке, им было тяжко, а там, под землей, пропадут и вовсе.

Новый мост окончили еще в сентябре. Он тоже деревянный, рядом со старым, чуть ниже по течению. По нему теперь идут тяжелые грузовики, танки, пушки. Старый остался для гужевого транспорта и пешеходов.

Справа, на мыску, караулка. Все тот же вагончик.

Два румынских солдата в мятых мундирах цвета хаки показались в дверях. Спрыгнув на землю, потянулись и затеяли вместо зарядки потасовку.

Это новость. Значит охрана теперь передана румынскому воинству.

Их собрат, стоявший на посту, указал нам рукою направление. Пошли к старому, он весь в латках. В одном месте гражданские плотники забивают очередную дыру, замостив ее широкой доской.

Эх, мину бы настоящую под эту пару мостов! Да жаль, нет у нас таких в арсенале!

Воды в Кубани совсем мало. Она чиста и прозрачна, в отличие от летней — цвета глины. Хорошо видно дно с камушками, даже на глубине. После моста сразу свернули влево и тропинкой прошли за кирпичный завод, на выжженные солнцем бугры. Туда недавно угодили бомбы нашего самолета. Все три  воронки без особого труда, они видны издалека — большие, черные, еще пахнущие гарью, с опаленной вокруг травой. Втроем вполне уместились в конусе одной,

присев, увидели только небо. Значит глубина добрая, бомбочки были не меньше четверти тонны!

Жаль, что такой силы взрыв весь ушел на сотрясение земли и воздуха. Мосты остались целы и невредимы. Да с высоты, из-под облаков, точнее попасть невозможно. Фэд нащупал ботинком что-то твердое. Оказалось, осколок величиной с ладошку. Он не успел еще

поржаветь и отливал на солнце ровными воронеными краями. Такой не только может снести голову, но и разрубить тело на сколько угодно частей.

Выбрасывать не стали. Возьмем на счастье, сталь-то наша, родная!

Потом направились на север. Долго тянулся параллельно летному полю, что укатали немцы на месте пшеничного, бесконечный Псыж. Пока шли по единственной улице, над нами с ревом успели взлететь две большие, тяжелые «рамы». Коля называет их

«Фоккерами». Они сразу взяли курс на горы. Видно, несладко приходится фрицам на перевалах. Нужны им там еще и разведка с корректировкой и бомбежкой.

Осталось совсем немного до конца аула, когда из-за выступа Конзаводской горы показалась широкая балка. Из нее, надрываясь ревом моторов, бежал по  земле и выруливал на взлетную полосу третий такой же самолет.

Туда же, в балочку, после посадки попрыгал и «козел» — легкий разведчик, вроде нашего У-2, только моноплан.

Теперь понятно, где их прячут! Там же по обе стороны проселочной

дороги, что тянется на гору, и стоянка.

Аэродром маленький. Насчитали в балке всего три «рамы» и два «козла». Самолетов не больше десятка. Хватило бы для н их и одной хорошей бомбочки. Почему наши не бомбят?

Это и дает возможность наглым фрицам вести себя как дома. Они спокойно взлетают и садятся. Чуть выше, на подъеме видна пара зениток, прикрытых ветками. Но мы еще не слышали их стрельбу по нашим самолетам. Может, зевают — слишком мало пространство между горами в долине Кубани, а может, не желают открывать себя.

Нам тоже пора уходить с пыльной дороги. Свернули в лесополосу и сразу попали на зеленую лужайку. Трава — вот она, под ногами, а за деревьями, в километре от нас, и самолеты.

Фэд медленно режет серпом, мы с Витом раскладываем траву по мешочкам и поглядываем в сторону аэродрома. Пока наполняли мешки, по дороге из Черкесска пропылил и свернул в

балочку бензовоз-заправщик. Взлетело два, и столько же «Фоккеров» приземлилось.

Картина ясна. Задерживаться здесь не стоит. С большой, но легкой ношей на плечах  покинули лесополосу. Возвращались кратким путем через полугорку, мимо Паши. Очень хотелось посмотреть, как идет постройка «ВД», но сам Паша недавно тоже ушел в город.

Дома появились после обеда, уставшие и голодные, но с травой для Фэдовой Ланки и нашей козы.

Вечером Николаю дали полный отчет о малом летном хозяйстве. Все вместе посетовали еще раз на то, что передать сведения о самолетах противника больше некому.

Зато на «Антилопе» другая радость  — скоро неделя, как слушаем радио. Би-Ша отлично работает от нового источника тока, можно

сказать, собственного производства. Но запасы энергии больше не пополняются. Снова стало тихо, крыло ветряка опять неподвижно. От опытов по электричеству пришлось отказаться, об этом сказали и Вилли, объяснив ему, что зарядки хватает только на питание звонка и освещение. Он согласился с нами и добавил, смеясь: «Может, это и лучше, меньше будут знать

дорогу на чердак».

С детскими играми на «Антилопе» покончили как нельзя лучше.

За сводками, конечно, соскучились. На фронтах за эти дни мало что изменилось. Вот и сегодня снова все те же упорные бои под Сталинградом, Моздоком и Орджоникидзе.

Не упоминается только Нальчинское направление. По словам Коли,

нашим пришлось там отойти дальше. Но куда? Дальше уже горы!

Осталась только часть Осетии да Дагестан, а там и Баку рядом. Неужели не выдержат  наши?

 

23-е октября.

Вчера утром  короткий, но серьезный разговор с отцом. Начал он с моих друзей. Оказалось, что их у меня очень много. Слишком часто появляются у нас, даже чаще, чем бывают дома. Они каждый день

если на дворе, так в квартире или на чердаке.

— Эти бесконечные игры на вашей «Антилопе» приведут когда-то к печальному концу, — продолжал отец. — Одно дело хранить там

школьные приборы, не имеющие никакого отношения к войне, другое — слушать военные сводки.

«Хорошо, что не знает большего», — подумал я. (О приемнике рассказал еще в сентябре и почти каждый день снабжаю отца информацией с фронтов. Это, кстати, ему нравится).

— Как же нам быть? Друзья для меня — дороже всего!

— Знаю, что вы друг без друга дня прожить не можете. Но с детством пора прощаться. Стоит вашей кучке однажды попасть на глаза солдатам или полицаям, и вам крышка. В лучшем случае загонят на работы в шахту. Вы уже не дети, значит, надо соблюдать хотя бы элементарные меры предосторожности. Нельзя собираться и ходить большими группами, тем более днем. Да и ночью это не менее опасно. И чтобы сводку послушать, не обязательно там сидеть всем вместе, хватит одного или двоих. Не удивлюсь, если однажды там появится и ваш друг Вилли, что уж совсем недопустимо. Одно присутствие немецкого мальчишки в солдатской форме среди таких же юных русских парней уже вызовет подозрение. Так что встречаться с ним надо как можно реже. Наконец, о приемнике — его безопаснее хранить по частям и в разных местах. Снимайте лампы, сделайте съемную катушку и что-нибудь еще. Вы же радиолюбители! — помолчав, он добавил: «А может, уже подпольщики?»

— Кроме радио у нас никакой нелегальщины нет! — ответил я. — И насчет «кучи» друзей ты тоже зря. Уже давно сами решили ходить по одному и не появляться днем на «Антилопе». Последнее время даже перестали собираться вместе. Были, правда, мальчишки во время ветра, так то забегали одноклассники посмотреть как работает наша ветроэлектростанция.

А вот за совет по разборке приемника тебе большое спасибо. Это до сих пор не приходило нам в головы. Обязательно сделаем.

Отцу пообещал строго соблюдать советы и наказы. Мои заверения и обещания, кажется, его успокоили.

Вечером, перед последними известиями, на ту же тему говорили с друзьями. Опасения отца справедливы. Пора наконец упорядочить свое поведение.

Николай напомнил, что сказал об этом еще в первую нашу встречу. Конечно, мы стали более осмотрительны, но иногда  снова скатываемся в детство. Это и Вилли на чердаке, и наш последний поход всей тройкой к аэродрому средь бела дня да еще с экскурсией

на Дружбенские бугры — это уже чистое ребячество!

— Если не измените поведение — ноги моей здесь не будет! — пригрозил Коля.

Дело принимало серьезный оборот. Пришлось успокаивать и нашего старшего товарища.

— С Вилли уже все улажено, — начал я. — Уроки физики на «Антилопе» отменили. Он сам понял, что лишний раз бывать здесь — значит, указывать сюда дорогу. А в остальном давайте твердо решим — срывов больше не делать.

— Прежде всего, строгий порядок дневных приходов, — снова заговорил Николай. — Я здесь днем не бываю, Раф и Фэд — не в счет, хотя им тоже мотаться тут нечего. Остаются Андрей с Виталием. Этим двум друзьям и запретим появляться до самой темноты. Можно и на Москву приходить через раз, по одному. Днем здесь не будет никого, а ночью тропинка через Фэдов огород всегда открыта. Всякую самодеятельность оставим. Каждую вылазку обсуждаем все вместе. Вот вам и порядок. Попробуем его подержать с неделю. Это и будет для вас испытательным сроком.

Никто не возражал. Николай говорил дело.

— А что касается встреч, то всегда будем помнить: вдвоем ходить еще можно, но три — уже куча!

На этом и порешили.

Подошло время сводки. На фронтах все также, без перемен. Сегодня по домам разошлись сразу после известий.

Долго ворочался я на постели и не мог уснуть. Все делил и разбирал на части радиоприемник.

 

26-е октября.

Думал, что работы будет всего на несколько часов, но ушло почти три дня. Много времени отняла катушка. Для нее не могли найти пятиштырьковый разъем. Потом вспомнил про старую отцовскую радиолампу — «МДС», там как раз пятая клема на цоколе. Ее и использовали вместе с панелькой.

Здорово нас выручила марчихинская керосинка, на которой грели паяльник прямо на чердаке. Все пайки делали, не спускаясь во двор к печке. Би-Шу расчленили по деталям, а главное, что сразу после сборки он заработал. На сборку уходит не более трех минут.

Лампы и катушка теперь хранятся у Фэда под камышовой крышей сарая. А почти голове шасси, вымазанное расплавленной канифолью и посыпанное ржавчиной от обручей, лежит как утиль в ящике со старым хламом. Виталий с Андрюшей не нарушили пока испытательной недели.

Притих наш двор, тихо и на «Антилопе».

Зато теперь друзья все больше дома и помогают по хозяйству. Вечером Вит рассказывал, что мать удивилась его усидчивости и нахвалится его работой.

Вилли тоже скучает. Третий день не появляется его партнер — Виталий. Даже карты пришлось сегодня перенести к Семеновым. Там, в хатке, куда веселее и безопаснее. Вилл с удовольствием играл в «дурака» вместе с Аней, Фединой сестренкой и моей одноклассницей.

 

28-е октября.

Вчера вечером запыхтел, наконец «Карл Иванович»!

В квартиру пришла долгожданная радость — сначала замигали, а после по-настоящему накалились электрические лампочки.

Для нас это праздник. Давно ждет порцию доброго электричества газоновский аккумулятор.

Пока переносили с чердака содовый выпрямитель (Вилли, как и обещал, помог собрать его раньше) — банки с металлическими пластинами, приборы и реостаты, да еще самую тяжелую батарею, да пока разводили электролит из добытого у отца пакетика драгоценной

соды, лампы, подмигнув  еще дважды, окончательно погасли.

Тщетны были наши мольбы. Электроны по проводам больше не сдвинулись. Мы с Фэдом понуро стояли в коридоре рядом с банками и приборами.

Отец, оглядев новое громоздкое хозяйство, покачал головой и сказал, что ему тут не место. Совет инженера надо помнить. Добрых Вальтеров больше не будет, а забредет зверье, сапогами раздавит наши склянки, кинут в машину аккумулятор, а самих поставят к стенке.

— И за буфет такую гору не спрятать, вслух рассуждал  он. — Вот что — опускайте-ка все это в свою летнюю лабораторию, там у тебя проводка и есть, и фрицы хода туда до сих пор не знают.

Совет был к месту. Из-под ног в коридоре убрали половик, открыли крышку и по лесенке спустились в неглубокий подвальчик.

Плошка Вилли осветила скудные запасы — немного картошки в загородке, капуста, лук. Один из углов занимал мой столик из дверки старой тумбочки. Над ним висел красный фонарь, под которым лежали пустые кюветы. Последний раз в конце весны печатал на память фотографии нашего класса.

Десяти минут хватило, чтобы опустить все и расставить по местам

Отец спросил, зачем устроили на проволоках гирлянду из четырех школьных амперметров.

— Это для контроля над током. Он у нас будет большим, а приборы с маленькой шкалой. Вилл посоветовал включить их параллельно и показания умножать на четыре.

— Великий комбинатор ваш Вилли, надо же такое придумать!

Приборы ожили сразу после включения. Вилли точно нарисовал нам форму и размеры электродов для литровых банок выпрямителя, даже указал положение движка на реостате. Его пришлось лишь чуть-чуть передвинуть, чтобы установить нужный ток.

Все шло отлично. Раствор соды грелся меньше, чем предполагал наш друг. Банку вполне можно было держать в ладонях

Теперь бы не остановился, как вчера, мазутный двигатель электростанции. На сей раз наши просьбы были услышаны. Лампы погасли аж после десяти.

Еще пару таких приятных вечеров, и энергии нам хватило бы на несколько месяцев.

Радостью поделились с друзьями на «Антилопе».

 

30-е октября.

Видно, не особенно люд стремится на биржу труда и почти не желает ехать на работу в Германию. За три месяца отправилось добровольцев все три неполных вагона.

А немцы торопят народ потрудиться на благо Третьего рейха. Сегодня на стенах и заборах новые четвертушки серой бумаги, в них «…в последний раз предупреждаются мужчины и женщины от 60-ти до 14-ти лет, что они должны явиться на регистрацию в бюро труда:

г. Черкесск ул. № 7 угол «И»… и т. д.» В конце, после предупреждений и угроз, — подпись коменданта Тайке.

 

2-е ноября.

Фрицы давно опутали город проводами. Они тянутся из центра к окраинам по деревьям, заборам, плетням. Висят на загатах, в воздухе.

Чаще полевой телефонный кабель. Он у них грубый и скользкий, в пластмассовой изоляции ярко-красного цвета.

Отлично виден днем и поблескивает при луне ночью. Рядом, прямо по земле, идет другой, резиновый, толщиной с палец. Видно, многожильный.

Давно искоса смотрим на эту проволочную паутину и думаем, как лучше подпортить фрицевскую связь.

Вчера после сводки задержались с Николаем и продолжили об этом разговор.

Раньше как-то кусали  уже телефонную линию, но эффект мизерный. Солдаты быстро находят обрыв и еще быстрее его устраняют.

Вит предложил вырубить сразу метров сто и утянуть провод. Это уже интереснее. Такой кусок заменить труднее и у линейщиков подозрений меньше — может, кто утащил себе на хозяйство.

Николай план не одобрил, пахнет детством. Серьезных оперативных разговоров не сорвем, а фрицев сразу поднимем на ноги, обозлим. Усилят наряды, добавят патрулей по городу. Тогда и носа на улицу не покажешь, перекроют даже наши глухие переулки.

И сюда, на «Антилопу», попасть будет невозможно.

— Чего-нибудь другого, на предмет почесать немцам пятки нет у вас в запасе?

Меня давно уже мутил толстый резиновый провод, и кое-какие мысли уже были: «А что, братцы, давайте устроим врагам контакт там, где он совсем не нужен! Если тонкой стальной спицей проткнуть многожильный кабель, он замкнет все нутро! А дальше просто — откусываем концы, кидаем его снова в пыль и оставляем все в первозданном виде. И пусть себе фрицевские линейщики бегают хоть до утра, отыскивая короткое замыкание.

Идея пришлась по вкусу. Вит тут же внес поправку — использовать вместо спицы швейные иголки. Они, правда, сейчас большой дефицит, но для пробы по одной у наших мамочек позаимствовать можно.

Это совсем упрощает операцию: иголка легко входит в кабель, еще легче обламывается, а резина скроет нарушенную изоляцию.

Вылазку успешно провели вчера ночью у «Червонной лавочки». Коля и Фэд в боевом охранении. Мы с Витом в пяти метрах друг от друга с удовольствием вгоняли иглы в резину провода.

Утром застали с Федей самое интересное — фрицы еще катали тяжелые железные 200-метровые бухты, прозванивали и меняли кабель. Было приятно, что закон о «контактах» нашего Михаила Ивановича полностью подтвержден опытно на проводах наших врагов.

 

4-е ноября, воскресенье.

Большой праздник задумали немцы. Только непонятно, зачем трибуна у нас на Покровке? Друзья шутят: «К 25-й годовщине Октября». Тогда почему не в центре?

Но молотки наперебой стучали с раннего утра, и к обеду высокая площадка с загородкой и лестницей к ней уже стояла против окон домика Григоровых. Плотники сдали трибуну подъехавшему малому начальству, а оно передало под надзор полицейскому.

Вскоре прояснилось и необходимость широко простора — вдоль дороги, что тянулась через площадь, начали расставлять вешки с лозой. Значит, готовится конный праздник со скачками.

Наши догадки скоро подтвердились приездом сюда повозок и верховых. Все больше подходило и городских зевак, охочих до зрелищ.

Народу прибавлялось. Смешавшись с толпой, направились туда и мы.

Часам к двум дня у трибуны остановилось несколько легковых машин. Военное начальство в генеральском и других чинах взошло по порожкам трибуны. За ними двинулись и гражданские прихвостни.

Начался митинг.

Среднего роста седой генерал произнес краткую, зажигательную речь. Переводчики громко повторяли ее на русском и национальном наречиях. Из выступления было ясно, что к Кавказу и его жителям фюрер питает самые добрые чувства и осоую любовь, потому дарует кавказцам полную свободу. Но и они должны верой и правдой служить Великой Германии… Этот праздник и посвящается былой кавказской удали.

Не остались в долгу и наши земляки. Кучка предателей подвела к трибуне красавца-скакуна в полном походном снаряжении — под седлом, с черкесской буркой и шашкой. Все отделано по-кавказски и блестит серебром.

Пришлось генералу, по обычаю гор, трижды обняться с первым аксакалом, что поднялся на трибуну. А следом по лестнице уже тянулось не меньше десятка таких же седобородых стариков, но дорогу паломникам преградили эсэсовцы.

Пришел черед принимать коня. Генерал со свитой спустился на землю. Смело подошел к лошади, погладил по шее, что-то сказал на родном немецком, но в седло попал только со второй попытки, когда помогли верные слуги.

Резво проехал до базара, пуская коня шагом, рысью и галопом. Чувствовалась давняя и крепкая кавалерийская хватка старого кайзеровского служаки. Спрыгнул веселым, помолодевшим.

Начался конный праздник. На нем было все, чем богаты казачьи и горские скачки — джигитовка и рубка, цирковые номера с прыжками и стойками, с шапками и платочками и даже лихой прием «К пешему бою, с посадкой в седло…» Он особенно понравился и вызвал аплодисменты на трибуне. Только на лицах зрителей не было сегодня улыбок.

 

7-е ноября.

Сегодня наш праздник!

Встречать его начали еще вчера. Собрались на «Антилопе» рано, как только стемнело. С нетерпением ждали у собранного Би-Ши новостей из столицы.

В семь вечера, после перезвона позывных, хорошо знакомый голос Левитана: «Говорит Москва!…Работают все радиостанции Советского Союза. Слушайте трансляцию торжественного заседания Верховного Совета!»

Подоспел Николай. Нас стало пятеро. Подключили еще пару телефонов. Двое слушают, прижавший к одной коробочке наушника ушами.

Хрипловато, с явным грузинским акцентом, Сталин говорит о стабилизации на фронтах, о работе тыла и трудностях, о перестройке народного хозяйства на военный лад. О том: что сегодня все работают на войну… «Все для фронта, все для Победы!» — заканчивает он, но о самих победах пока ни слова.

— Их еще нет, — говорит Коля. — Потому и хвастаться рано. Но праздник отметить чем-то надо и нам. Хорошо бы где-нибудь флажок поднять!

Да, флаг нужен. Широкого полотнища, к сожалению, у нас нет, только треугольник на пионерском горне. Для этого случая подойдет и вымпел!

Начали прикидывать, где лучше его устроить. Все большие дома и школы заняты Вермахтом и охраняются.

— А помните ряд высоких тополей на пустыре против Червонной лавочки? Вот куда надо! — предложил Андрей. — И взбираться не обязательно, запросто закину вместе с камушком хоть на самую верхушку.

Как мы забыли, что Рей — лучший из нас рыбак и бросает шнурки точно в намеченное место. Что ж, ему и вымпел в руки!

Оторвали край от старого бредня и связали его с красным треугольником, чтобы с ходу уцепился за дерево. Оставалось только кинуть, пока не наступил комендантский час.

На подъем флага отправились все. Первыми перешли площадь мы с Виталием, после — Фэд с Андреем, замыкал растянувшуюся колонну Николай.

Через десяток минут все пятеро собрались на пустыре за развалинами старого дома. Осмотрелись. Кругом — ни души. Только похлопывают под легким ветром голые ветки тополей.

Андрюша примерился и бросил пробный камень. Он прошуршал сквозь дерево и шлепнулся на землю?

Следующим рейсом, верхом на камне, полетел наш вымпел. Сетка цепко ухватилась за вершину тополя. Над городом, на белесом фоне Млечного Пути, реял хоть и маленький, но родной флаг!

Свое обещание Андрей выполнил на самом высоком уровне. Нам оставалось крепко пожать другу руку.

Обратно торопились. Кружить задворками не стали, а через площадь вышли прямо к дому Николая. Тут и расстались в добром праздничном настроении.

Рано утром с Фэдом уже на «Антилопе». До тополей метров четыреста. В бинокль сквозь щель в дранке отлично видно, как треплется на ветру наш красный треугольник.

Очень хотелось, чтобы его видел весь город, но на улицах пустынно, они без прохожих. Одинокая старушка прошла из одного двора в соседний, что-то держа в белом узелке, может, гостинцы внучатам, да проехала одинокая бричка из Джегуты? Около магазина Цветкова, перескочив с шоссе на мостовую, она загромыхала по булыжникам улицы Ленина.

Фэд пошутил: «Барабан на парад уже поехал!» Чуть позже из-за угла нашего дома показались два полицейских, наверное, возвращались откуда-то с поста. Сокращая путь, они косиной через базар перешли площадь.

Эти мимо не пройдут! Скоро наши мысли подтвердились. На той стороне полицаи начали проявлять некоторое беспокойство — оглядываться по сторонам, руками показывать друг другу на верхушку тополя, где краснел кусочек Советской власти.

Подошли и остановились, видно раздумывая, как поступить. Один сразу же снял винтовку с плеча и начал целиться. Другой отвел ствол рукой. После короткого разговора оставил стрелка на посту, а сам быстро отправился в город.

Прошло еще полчаса. Наконец, подъехал мотоцикл с коляской и крытая грузовая машина. На землю спрыгнуло несколько немцев и полицейских. Появилась лестница. По ней два полицая быстро двинулись вверх.

Подъем резко замедлился на тонких ветках, но, под окрики немцев, покорение вершины тополя продолжалось. С той же лестницы подали длинный шест. Еще несколько перелазов между ветками, и его конец уцепился за наш флаг.

— Гады! — в сердцах сказал Федя. — Могли бы с часик подождать!

 

8-е ноября.

С утра в нашей квартире полицейский из местных. Мелькнула мысль: может, это продолжение вчерашнего? Но все оказалось проще.

Полицай был краток: «Вашему сыну сегодня же надо пройти регистрацию на бирже труда. Завтра проверю исполнение!»

Этого визита ждали давно, но стало как-то не по себе. Почувствовал, что пришла пора по-настоящему прощаться с детством.

Направился на биржу. Она, как и обещал герр коммандант, в большом зале новой почты. Стал в длинную очередь.

Пока продвигался к окошку, успел прочитать объявления, приказы, плакаты.

Еще висит на стене: «Всем евреям немедленно зарегистрироваться…» Наверное, этих несчастных уже не осталось в Черкесске.

В середине октября еще встречалась нам старуха с седыми распущенными волосами и двумя ребятишками по обе руки.

Дальше плакат с приглашением в Германию. Во всю ширину рисунок — молодежь работает где-то на фашистском заводе. Внизу надпись: «Рай для русских на немецкой земле».

«Открыта шашлычная на городском рынке — «Сивоконь и сыновья». К услугам господ посетителей — кавказская кухня и лучшие вина, бильярд, мягкий фаэтон! Просим к нам гости!»

Сволочь! Это же почти Фэдов сосед. Живет через дом на Технической. То-то у него и лошади, и легкий экипаж, и двое сыновей-дезертиров появилось недавно.

Смотрю дальше: «За хранение военного имущества и оружия — расстрел!», «За появление на улице после 9-ти вечера — расстрел!» Ну, это уже встречалось на заборах. А вот новое: «За неявку на регистрацию — расстрел!»

Тут же ходят слухи — после регистрации ребят отправляют либо на тяжелые работы в шахты, либо в Германию, либо в охранную команду, что-то вроде полиции. В общем, одно другого лучше!

На другой стене зала крупно, от руки, на большом листе ватмана: «Объявляется набор в школу немецкого языка. Учащиеся освобождаются от всех видов работ и имеют право свободного перемещения по городу. Начало занятий 10 ноября. Адрес: Союзный переулок. Бывшая областная библиотека».

Это: пожалуй, подходит больше!

Подошла, наконец, моя очередь. После недолгих объяснений получил квиток о регистрации.

— Можно идти. Вас пригласят, если не устроитесь на работу сами, — вежливо напутствовало в окошке плоское, сжатое очками и морщинами лицо старого чиновника.

Дома меня заждались. Рассказал о возможных вариантах.

— Пожалуй, меньшим злом из всех будет школа, — сказал отец

— На месяц-два ее не открывают, а там, гляди, вернутся наши»

 

*** 

 

Большой одноэтажный дом, который занимала библиотека, был угловым. Начинался с крыльца в Союзном переулке и тянулся по улице Свободы.

Дверь открыта. Прошел коридором. Вдоль длинного окна свалены кипы книг и журналов. Три девчонки, начальные школьницы, пересматривают их и откладывают каждая себе в стопку. Дети, видно, из соседних домов.

Крайняя, в пестром платье и с подрезанными косичками, взяла подшивку «Радио-фронт» за 1940 год и начала листать. Содержание ей явно не нравилось. Журналы снова пошли в общую кучу.

Я не выдержал и молча поднял кинутую ценность.

— Можете взять себе! — по взрослому сказала девочка и принялась за толстую книгу «Жизнь животных» Брема.

Такую бы книжку можно и прихватить, подумал я. Но девчушка с интересом рассматривала слонов и носорогов и, видимо, мыслила одинаково со мной[31].

С журналами под мышкой я постучался в первую дверь.

Посреди комнаты встретил меня старичок-с-ноготок. Туловище вроде обычное, а ноги совсем короткие. Длинный пиджак прикрывал галифе и почти касался фигурных вырезов на голенищах его старомодных сапог. Везет мне на «бывшие» лица, мелькнула мысль. Я поздоровался.

Лысая голова в пенсне и в седых усах-кисточках спросила по-немецки: «Зачем пришли?»

— Хочу поступить в школу немецкого языка, — дал я ответ на этом же языке.

Последовал вопрос об образовании. Я отвечал на немецком, сообщив об оконченном восьмилетнем.

— Зер гут! — заключило чудо из прошлого, оценив мои ответы высшим балом. — Вы зачислены. Занятия начнутся послезавтра в 9 утра. Документ о зачислении будет выдан позже.

Я попросил сделать отметку на бланке, что получил сегодня на бирже, чтобы показать полицейскому.

Андрей Андреевич — так он назвал себя — отличной вязью старой школы сделал надпись о зачислении и витиевато, опираясь на вензель «А»: расписался. Роспись мне понравилась.

— Печати, извините, у меня пока нет. Журналы здесь подобрали? Что это еще за фронт?

— Да это мирный, радиолюбительский! — ответил я, проникаясь все большим уважением к голому черепу, и попрощался.

 

10-е ноября.

Сегодня вместо пирога мать испекла праздничные лепешки. За утренним чаем отец сказал: «Теперь ты уже взрослый, но не забывай, что исполнилось тебе сегодня только семнадцать. Возраст самый опасный. В делах и поступках будь осторожным, особенно сейчас.

Я очень тревожусь за всех вас на «Антилопе». Жалею, что не могу там побывать».

Пришлось снова убеждать отца, что храним там имущество вовсе не военное, а приемник давно уже разбираем на части и даже кое-какие из них уносим. Так что опасности нет. Кажется, убедил и в этот раз.

К школе подошел, когда на крыльце уже курили махорку человек шесть ребят. Все из других школ. Двоих я знал. Поздоровались. Но разговор как-то не клеился. Видимо, сама встреча здесь была малоприятна.

Ровно в девять вышел наш знакомый и пригласил всех в класс. Набралось человек пятнадцать. Началась беседа.

Объяснил, что он здесь в едином лице и учитель, и завуч, и директор. Школа создана по инициативе городских властей.

Я отметил: «Хорошо. Гестапо пока не пахнет!»

Занятия по три часа в день, кроме воскресенья. На днях будут готовы наши документы.

Раздал всем по учебнику немецкого языка за 8-й класс. Назвал страницы, которые необходимо изъять. Оказалось те, где портреты вождей, статьи и рассказы о них. В общем, все, что касалось советской жизни.

С листами справились по-разному — кто с шумом и комментариями, кто тише и поаккуратней.

Приступили, наконец, к учебному процессу.

Осколок старого мира сразу заверил нас, что уже через полгода языком будем владеть лучше, чем сами немцы, если примем его метод. Перенял у своего учителя немецкого языка, когда учился в Ставропольской мужской гимназии, в конце прошлого века.

Стихи! Он тут же прочитал нам четыре строчки, записал их на доске, заставил переписать и выучить:

 

Leben Sie Wohl,                                            Живите в благополучии,

Essen Sie Kohl,                                             Кушайте капусту,

Trinken Sie Bier,                                           Пейте пиво,

Lieben sie mir!                                               Любите меня!

 

С этого бюргерского кредо и начались наши занятия у древнего гимназиста «Дрына Дрыныча», как окрестили его ученики после первого урока.

 

 

***

 

Вечером встретились на «Антилопе». Моих друзей полицаи пока не трогают. Рассказал о первом дне в школе, о порядках и главном методе обучения. Посмеялись от души, но поступление мое одобрили. Правильно сделал. Бурю можно переждать и под крышей любителя немецких стихов.

Пусть хоть один из нас будет иметь право не работать на фашистов и свободно перемещаться.

 

17-е ноября.

Заканчиваются наши встречи с Вилли. Сегодняшний визит был прощальным.

Главная новость — окончена их учеба. Многим его сверстникам присвоены звания младших командиров. В их число Вилли не попал — он так и остался рядовым.

Спросил, чему научили его за это время?

— Стрелять по мишеням в русских касках, колоть штыком чучела да кидать гранаты. Но я дал себе слово, что живых людей убивать не буду!

Побольше бы таких немцев, как наш друг! Но пока встретился только один.

— Если не смогу забежать еще, считайте, что воюю.

Их батальон теперь маршевый и ждет отправки на фронт. Куда, еще не известно. Очень не хочетя в горы, хотя там бои затихли из-за больших снегопадов и лавин, но еще страшне Сталинград.

Немцы в нем окончательно завязли. Войска третий месяц не могут взять город. Русские отчаянно дурется за каждую улицу, за каждый дом и этаж, которые по несколько раз в сутки переходят из рук в руки.

Поинтересовался, откуда такие подробности?

— Зольдат-телефон! — улыбаясь, ответил Вилли.

На прощанье кинули карты. Нам с Федей дважды подряд не повезло. Но зато на третий в дураках да еще с погонами остались Вилл с «Ньюсой», как он называл Фэдову сестренку.

Очень жалел, что нет сегодня Вита, а то бы они нам показали!

За единственным окном маленькой комнатушки быстро опускались ноябрьские сумерки. Может, и успеет наш четвертый подбежать на проводы.

А Виталий словно чувствовал, что его ждут. Несколько минут спустя он легонько постучал в окошко.

Прощание сразу стало настоящим, полновесным. Вилли пожелали легких ранений и возвращения на Родину.

Он нам — скорейшего освобождения и победы над гитлеровцами.

Зашли проститься к нам. Отец пожелал вернуться Вилли домой живым и крепко пожал руку, а матушка обняла, сунула в широкий карман мундира сумочку сушеных абрикос на дорогу и утерла платочком слезу.

За воротами Вилл вложил в ладонь Фэда бумажный пакетик: «Это с десяток кремушков к моей зажигалке».

А как поживает наша? — спросил Федя.

О, крэмэ — крисале, зер гут! Руссишь фойер — популяр! Прощайте, мои добрые русские друзья»

Мы крепко обнялись.

 

21-е ноября.

Больше Вилли у нас не появлялся. Соседи видели, как на следующий день рано утром его батальон пешим строем двинулся на ж. д. станцию. Это уже не в горы. Оттуда открыт путь и под Грозный, и к морю, и в приволжские степи.

Вполне может быть, что нашего друга вместе с командиром взвода, привередливым Шульте и добрым поваром Францем ждет Сталинградская битва.

А ему так не хотелось туда!

Но казармы пустовали всего два дня. Вчера новая партия таких же, как Вилли, юнцов вселилась в ремесло. А сегодня с утра они уже начали осваивать бесстыдную беседку с видом на улицу и учебный плац, где занимались тем же самым, что и их предшественники.

Сдержал свое слово и «2Д» (так для краткости зовут теперь старого гимназиста) — сегодня выдал каждому по именной справке. Это, конечно, не абсолютный «аусвайс», как обещалось, но все-таки документ с печатью городской управы и черным немецким орлом, подтверждающий нашу учебу в школе.

А учение больше напоминает игру, иногда занятия длятся не более часа. И способ все тот же — стихи! Знает он их бесконечное множество и все на одной ноте — еда, питье, любовь.

Сам подчеркивает: «Зато без политики!»

Черт с ним, выдержим!

И еще одну его черту открыли: он страшно боится бомбежек. Все время подходит к окнам, прислушивается, даже слабый гул повергает его в ужас.

Ребята быстро уловили это. Время от времени сидящие на дальних партах начинают подражать нашим бомбовозам: «ГУ-УУ, ГУ-УУ, ... ГУ-УУ!»

Дрын Дрыныч тут же замолкает. Поднимает голову, перекашивает лицо, косит глазами, прислушивается, но звуки утихают, и тогда стихи снова продолжаются.

Что он будет делать при настоящих налетах?

 

24-е ноября.

Вчера вечером на «Антилопе» узнали великую новость!

В 22 часа — позывные Москвы. Давно такого не было. Ждем важное правительственное сообщение.

— В последний час!.. — звучит поющий голос Левитана. В нем сразу почувствовали радостные нотки: «Успешное наступление наших войск в районе Сталинграда!

На днях наши войска под Сталинградом перешли в наступление. Оно началось в двух направлениях. С северо-запада и с юга от Сталинграда! На 60-70 километров продвинулись наши войска. За три дня боев...

Дальше перечисляются взятые города, населенные пункты, трофеи, пленные...»

— Наконец-то! — вырвалось у Коли. — Погнали фрицевскую погань! Надо поделиться радостью с нашими горожанами, братцы-славяне, а то обидеться могут. Бумага и карандаши, знаю, у вас есть. Нацарапаем с десяток листков с сообщением Совинформбюро.

Я отыскал ученическую тетрадь и пару карандашей. Как раз на двоих, ведь сесть можно только у стола-ящика, под лампешкой. Чуть дальше от нее писать все равно нельзя — на чердаке кромешная тьма.

Пишем с Витом на половинках листа, печатными буквами. Это страшно замедляет работу. Зато коротко, плакатным языком:

«Первая крупная победа наших войск под Сталинградом! За три дня боев войска продвинулись почти на сто километров! (Маленькую прибавку земляки простят, решили мы). Освободили много населенных пунктов! Разгромлено много дивизий, взято много трофеев и пленных!..

Из сводки Совинформбюро. 23.11.42 г.»

Чем лепить будем? — спрашивает из темноты Николай.

В самом деле, о клее мы не подумали.

— Я еще летом знал, что кнопки когда-то пригодятся. Вот и прихватил вместе с горном в пионерской комнате, — объявил Виталий.

Он поднялся, тихо пошарил руками под дранью и положил на ящик картонный коробок с кнопками.

Ай да друг, и главное — вовремя!

Где лепить? Конечно, в центре! Там и народу гуще и заборов осталось больше, еще не все сгорели в печках.

Через полчаса мы уже выбирались из боковой Больничной на улицу Ленина. Нам с Витом досталась ее западная сторона.

Все шло отлично. Кнопки впивались в дерево, прочно прижимая листки. Последний прикололи на низеньком амбарчике слесарной мастерской «Степы-примуса». Так кто-то метко окрестил крепкого, вечно курящего, краснолицего мастера с кривым костылем. У его заведения всегда людно. Раньше чинил примуса, сейчас они не в ходу — нет керосина, зато появились зажигалки.

Степа сразу же наладил их производство из стреляных гильз разных калибров, как наших, так и немецких. От винтовочной — индивидуальной до семейно-кухонной, из снаряда 76-миллиметровой пушки.

Тут нас и застали шаги патруля. Он двигался со стороны Покровки, прямо по камням мостовой, не желая, видимо, петлять вдоль заборов.

До переулка далеко, лучше свернем во двор музея-зверинца в Союзном переулке. Между пустыми клетками быстро отыскали себе укромное место. Здесь и пересидим.

Вскоре мимо протопали фрицы. Они громко спорили меж собой о судьбе Сталинграда. Один голос доказывал, что вот-вот снова там погонят русских, два других говорили о скорой катастрофе и напомнили третьему прошлогодний поход на Москву.

Наряд прошагал к площади. Значит, немцы благополучно миновали Николая с Фэдом.

Время выбираться и нам.

Короткий квартал прошли, прижимаясь к стенам домов. За углом: на месте встречи, нас уже ждали поджидали товарищи.

Они сработали проворней, с немцами не встречались и давно ждут нас здесь, в подворотне.

Значит, все обошлось. Пришла пора прощаться с центром.

Возвращались по крайним улицам и затерянным переулкам, куда не заходят ночью ни полицаи, ни немцы.

У больницы спустились на Набережную и довели Виталия до самой калитки, а через десяток минут, поднявшись на гору, расходились по домам и мы.

Я тихонько постучал в ставню.

Дверь молча открыла заплаканная мать.

В комнате скупо светила коптилка. Марчихины часы на стене пробили полночь. Отец мрачно сказал: «Слышишь, когда пришел? Хоть бы пожалел мать. Подавят вас немцы когда-то как слепых котят».

Не успеют, папа! Сегодня фашистов уже окружают под Сталинградом. Я пересказал дома последнюю сводку. На угрюмом отцовском лице появилась довольная улыбка: «Дай-то Бог!»

Про себя подумал: «Скорее бы загромыхало и в наших краях».

 

2-е декабря.

Вчера нам с Фэдом крупно повезло. Вечером: возвращаясь от Виталия: пошли домой не прямо на гору, а длинной дорогой, по шоссе. В насунувшейся декабрьской темноте уже у самого верха, на подъеме, Федя споткнулся ногой о что-то твердое и тяжелое.

Нагнулись — мешок, и, как оказалось, не простой, а натуральный бурдюк, набитый чем-то сыпучим. Видно, упал с арбы селян, ехавших на базар из аула.

Конечно, подобрали. Тянули с трудом, благо было за что держаться, каждому досталось по две, хоть и куцые, но ноги.

У Фэда долго мучились с сыромятной завязкой, пока не разрезали ножом. Из кожаного мешка посыпалась кукурузная крупа.

Продукт вполне съедобный! Сразу же началась честная дележка.

Родителей обрадовали ранним возвращением и завтраками на добрый месяц.

Утром мать сварила чудесную кашу. Думал, будет отдавать бараньей шкурой, но мамалыга приятно пахла свежей кукурузой и подсолнечным маслом. Кавказским национальным блюдом все были очень довольны.

 

3-е декабря.

Снега до сих пор нет, но холод уже наступает. Ночью замерзают лужицы, в которых лед не тает и днем. Мерзнем и мы на «Антилопе». Собираемся там только послушать сводки. Сегодня в школе выходной. Решили устроить воскресник — утеплить хотя бы небольшой уголок.

После завтрака начали с Фэдом. Чуть позже, как и обещал, пришел Виталий. Втроем всегда работается легче и веселей.

Выручил нас широкий и длинный парус от комбайна. Из него сделали палатку и раскинули ее над нашим сараем. Сверху обложили сеном, что хранилось тут же, на чердаке для козы.

На полу тоже сено, накрытое брезентом. От старого шкафа позаимствовали дверь, и получилась отличная, как у папанинцев, палатка.

Тут же прикинули вместимость. Втроем уселись по-турецки вдоль одного ската, но  их у нас два! У дальнего торца разместился ящик с батареями и приемником. На середине палатки поставили большое эмалированное блюдо с красочным фруктовым натюрмортом и керосинкой. Это для отопления. У входа осталось еще свободное место. Наша команда вполне размещается.

Испытали сразу и отопительную систему — зажгли все три фитиля. Уже через три минуты можно было снимать телогрейки и шапки, даже открывать дверь на чердак.

Отвратительно пахнет, но очень хорошо горит эрзац-бензин доброго обера. Не забываем его благодарить.

 

7-е декабря.

Каждую ночь, теперь уже в теплом шалаше, принимаем из Москвы приятные вести.

Наши фронты давно сомкнулись. Немцев окружили. Их бьют сейчас в большом Сталинградском котле. Колотят и в самом городе, и вокруг него. Пробиться с запада фашисты туда не могут. Связь с окружением только по воздуху, а это почти что ничего.

Кольцо все сжимается. Может, скоро услышим о полном крахе оставшихся там дивизий.

У нас тоже перемены. Николай хоть и хвалит новое жилище, но говорит, что построили себе настоящее подпольное гнездо с явными уликами — отоплением и питанием для радиоприемника».

Однако все согласились, что здесь уютнее, чем на голом чердаке. Потому и продолжаем тут собираться. Правда, аккумулятор с батареями запрятали далеко в сено, а провода протянули через щель в брезенте. Все-таки маскировка.

Но главное, Колю как подменили. Все, что мы делали до сих пор, он считает только опасными детскими играми: «Пора браться за что-нибудь серьезное. Иначе можем не успеть!»

— Вот мост через Кубань — это дело другое! Тут бы нам большое спасибо сказали.

Что ж, он прав.

Мост — это наша давняя мечта! Мы тоже о нем думали. Но как и чем его взорвать?

— Нужны либо мины, либо тол, — сказал Коля

Ни того, ни другого у нас, конечно, не было.

Вспомнили про немецкий склад боеприпасов на цемзаводе, который давно выпустили из поля зрения.

Там под навесом еще с осени аккуратными штабелями лежат толовые шашки.

— Значит, начнем со склада! — говорит Коля. — Но прежде надо провести разведку. День-два скрыто наблюдать за объектом. Посмотреть, на месте ли тол. Приглядеться к фрицам и узнать, сколько их, как они несут службу и охрану. Обязательно глянуть, цел ли ваш черный ход — водосточная канава. Может, немцы давно его закрыли? Днем, на самой горе с видом часового, торчать нечего. Место открытое, сейчас все голо и видно вокруг. Придется поработать — запастись водичкой с Кубани. Раза три за день поднимитесь с ведрами по крутой тропинке мимо завода, а по темному пойду с вами и я, посидеть на круче часик-другой. Но тянуть нельзя, надо торопиться. Вот-вот упадет снег, станет бело и светло, вдобавок и следы наши отчетливо пропечатаются.

Решили начать завтра же.

 

10-е декабря.

Одного дня с темным вечером хватило нам, чтобы выяснить необходимое — тол лежит на месте, хотя осталось его меньше половины, наша канавка цела, дыра в заборе заставлена той же ржавой арматурой.

Солдат насчитали всего десятка полтора. Они и грузчики, и охранники. Живут в первом от калитки доме — бывшей конторе. Рядом, в хатке поменьше, у них кухня и столовая.

Часа в два, когда мы уже второй раз поднимались с коромыслами по тропинке, на крыльцо вышел повар в белом берете и трижды звякнул в пустую гильзу от снаряда. Это, видимо, означало: «Обед готов, можно получать!»

Работа во дворе моментально прекратилась. Небольшая бригада, захватив котелки, вместе с шоферами двинулась к кухне.

То же самое повторилось и вечером, когда подошли сюда с Николаем. Не успели еще присесть, как зазвонил колокол. Нарушая светомаскировку, в проеме освещенной двери стоял на крыльце повар и жадно тянул сигарету, торопясь к приходу солдат вернуться на место.

Коля сказал: «Отлично!» Немцу вовремя пожрать, что мусульманину помолиться Аллаху! Значит, на ужин во всем дворе не остается ни одного фрица, кроме часового у ворот.

Лучшего времени для нас, чем это, и придумать невозможно!»

Только минут через двадцать понянулись из столовой первые курильщики. В добром настроении они выходили прямо на улицу и, затягиваясь сигаретами, кидали шутки насчет ужина. Видно, повар чем-то вкусным растравил сегодня солдатский дух.

— Вот вам и срок, — шепотом проговорил Николай. —  Ровно одна большая школьная перемена. Этого вполне хватит, но обратно с грузом мимо завода идти уже нельзя — при худой еде, фрицы могут выскочить из-за стола раньше.

— Груз лучше понесем к нам, через Свидин сад и огороды, вдоль протоки, предложил Вит? — Так ближе и безопаснее.

            С ним согласились.

У ворот сменился часовой и сразу отправился на кухню ужинать. Другого поста, во дворе или где-нибудь рядом, мы не обнаружили, хотя посидели на склоне не менее часа.

— Будем считать, что часовых больше нет! — сделал вывод Коля. — Я ж вам говорил — немцы народ очень экономный, даже тут только один постовой.

Наблюдения наши на этом закончились.

На «Антилопе», куда добрались перед последними известиями, обсудили во всех деталях налет, договорились, когда и где встречаемся, что берем, и что должен делать каждый.

Андрей сегодня не появлялся. Решили, что хватит и четверых.

Итак, начало операции «ТОЛ» намечена на завтра, 11 декабря, на 18 часов, по звонкому сигналу немецкого повара.

 

11-е декабря.

День был хмурым, ветреным. Тянулся бесконечно долго. Низко ходили тучи и, пугая нас, бросались иногда мелким снегом.

После школы побывали с Фэдом у Виталия. С ним прошли вверх по протоке до Алгебриного мостика — места встречи.

В Свидиной даче и в домике, где мы жили, немцев давно нет. Путь удобный и свободный даже днем. Воды мало, она почти застыла. Только на середине речушки кое-где еще журчит. Значит, скоро будем кататься на коньках!

От мостка прошли мимо ближнего сада. Он тянется до самого заводского забора. Вот и канавка впадает в кювет у шоссе. Сегодня вечером она приведет нас прямо к проходу.

Кажется, посмотрели и приметили все, что необходимо. Дома с нетерпением дожидались сумерек.

Наконец-то начало темнеть.

Замотали мешки под телогрейки, так сподручней и теплее, и очень скоро были с Федей внизу, на условном месте.

Николай с Витом нас обогнали. Они уже пробовали каблуками лед на крепость ниже за Алгебриным мостиком.

Туда, под крутой бережок, спустились и мы. Вся четверка была в сборе. Здесь решили дожидаться полной темноты.

Коля завел разговор про тол. Ясно, что хранится он отдельно, без запалов. Они где-то в другом месте, а может, и там, под навесом, в ящиках или цинковых коробках. Надо успеть обшарить все.

Начали вспоминать, что видели днем — справа бруски тола, слева в загородке, обитой досками, гора мешочков разных размеров. Между ними узкий проход, и больше ничего, никаких ящиков.

— Если взрывателей нет, надо брать побольше тех самых мешочков. Это наверняка допзаряды для пушек. Обложим этим порохом толовые шашки вокруг, и тогда брешут, взорвутся!

Дождались, когда вечер накинет на город сплошное темное покрывало, и через сад двинулись к заводскому забору. Канава была отличным ориентиром.

Не доходя два десятка шагов, снова остановились под яблонями. Здесь будем ждать сигнала.

Ждали долго, казалось, прошел уже не один час, а звонка все нет. Мы успели уже порядком продрогнуть, да еще без движения и в полном молчании.

Фэд не выдержал: «Может, сюда и звук не доходит, а немцы уже ужинают?»

— У нас во дворе даже слышно! — возразил Виталий.

Видно, запаздывает ужин. В темноте Колин «Бляю пункт» время не показывает.

Накинули ватник, чиркнули зажигалкой. Оказалось, без пяти минут шесть. Мы здесь чуть больше часа.

Через пять минут во дворе трижды звонко ударил гонг!

— Спасибо, дойче кок, вот оно наше время!

Еще немного выдержки, и мы тихонько направились к проходу.

Дальше все шло четко по плану: моя рука быстро отыскала внутри проволочную петлю, которой никто не касался больше года, и раскрутил ее. Арматуру легонько приподняли и отвели в сторону. Черный ход открыт!

Во дворе ни звука — все умолкло. Фрицы сейчас с самым серьезным видом принимают свой абендэссен. Можно идти дальше.

Николай с наганом остается за забором у входа. Мы, один за другим, лезем в дыру. Идем, осторожно ступая, до угла навеса, это не более десятка шагов. Вот место Фэда. Он ждет мешки и следит за двором.

Мы с Витом уже ощупываем брикеты. Они обернуты бумагой или пленкой. Палец на середине прогибается в пустое отверстие — наверно, для взрывателя. Где ж хранятся сами запалы?

Пока я кладу в мешки тол, Виталий осторожно обшаривает склад. Кроме дощатого отсека с порохом и этой кучи тола, под навесом больше ничего нет.

Лезть в закрытые склады рядом не решаемся. Что там за дверьми и как они открываются, не знаем. Потому будем брать, что есть — мешочки!

Накладываем в свои большие мешки по несколько порций тугих, скользких бочонков с макаронами, величиною от стакана до литровой банки. Они с трудом держатся в руках, так и норовят выскочить.

И вот мешки уже набиты до половины. Наверное, хватит, пора выбираться!

Ношу взваливаем на плечи. Впереди идет Виталий. Он круто заворачивает за угол. В этот момент слышится короткий резки звук рвущейся мешковины: «Рры-ппп!». Из большого мешка на землю падают маленькие. Вит приседает, я наскакиваю на него, спотыкаюсь и падаю. Федя помогает нам подняться. Вслушиваемся в темноту. Кажется, тишина. Отыскиваем выпавшее и цепочкой уносим все к проходу.

На той стороне Коля принимает груз. Закрываем арматурой дыру, и я закручиваю знакомую ржавую проволоку.

— Напоролись на гвоздь! — сообщил друзьям за забором.

Из дырявого мешка перебросили всю мелочь в целый, запасной, и, не задерживаясь ни на секунду, покинули приютивший нас сад.

Отдышаться смогли только на вольной протоке. А пройдя немного вниз, рассказали все подробности.

— Будем считать, что немцам здорово повезло! — шутливо начал Николай. — Могли бы и не закончить ужин, окажись рядом с гвоздем и порохом в мешке еще кусочек кремня — крохотной искры хватило бы, чтоб взлетел на воздух весь цемзавод, начиненный боеприпасами.

Во грохоту было бы, на всю  Черкесию! И от нас, конечно же, не осталось бы и следов!

— Эх, добыть бы бикфордова шнура! — помечтал он. — Мы бы грохнули! А через месяц-два, — продолжал весело Коля, — в освобожденном Черкесске самую крайнюю и кривую улицу Набережную обязательно назвали бы «Набережной безымянных героев».

Но, поскольку этого не случилось, нашу менее удачную операцию предлагаю впредь именовать: «Тол, порох и малый шорох!»

Этой шуткой и закончился наш благополучный поход. Мешки со взрывчаткой уже складывали в дальний угол сарайчика во дворе у Виталия. Смотреть, что принесли, будем завтра, но по мешочку пороха прихватили за пазухи сразу.

Когда возвращались домой, повалил густой снег. Подгоняемый восточным ветром, он слепил глаза и вместе с холодом пробирался под ватники. Наконец-то к нам пришла настоящая зима!

 

17-е декабря.

Николай серьезно захворал и не появляется уже четвертый день. Вчера вечером я навестил его сам. Лежит под темя одеялами — кидает Колю то в жар, то в холод. Сильно кашляет. Выхаживают его всем семейством: две сестры — Оля и Вера, родная матушка и даже малый Толик.

Николай, тогда пробуя с Виталием на протоке лед, сильно промочил ноги. Как ни пытались отправить его домой раньше — не ушел.

«Дюже простыл», — сказала мне мать. Врачей, конечно, нет. Она сама отпаивает больного настоями трав и горячим молоком.

Дело, кажется, идет на поправку.

Порадовал друга последними сводками - добивают фрицев под Сталинградом, понемногу теснят и у нас на Кавказе.

Похвастал нашим изобретением — «макаронный бикфордов шнур»! Трубки пороха насаживаем на рыболовный шнурок, поджигаем с одного конца, и огонь бежит в нужную сторону! Правда, быстро. Один метр сгорает на две-три секунды, но если взять десять метров, — это уже целых полминуты!

Друг проявил большой интерес к самоделке, но очень просил пока не трогать тол. Он хоть и не взрывается сам, без детонатора, и горит как парафин в печке (топили им землянки на фронте), но лучше с ним не играть.

— Как только поправлюсь, мы что-то придумаем вместе.

Пообещал Николаю с толом ничего не делать до его прихода.

Возвращаясь домой, шагах в двадцати от нашего угла заметил три фигуры. Разговор немецкий. Конечно, патруль! Они ходят теперь по трое. Деваться мне некуда, иду навстречу.

— Хальт!

Остановился, показал свой «аусвайс» и учебник (ношу с собой). Объяснил на их родном, что учусь в школе немецкого языка, что ходил к товарищу за книжкой.

Один солдат светил узким лучом фонарика, другой читал. Возвратил назад: «Gut, gut, rusisch Jung!» и потопали дальше.

Следующим вечером на «Антилопе» показали метровый кусок «макаронного шнура» Андрею. Зацепился за него Андрюша крепко, как головаль за мотыля.

— А метров двадцать такого сделать можно,

— Конечно! Пороха у нас добрых полмешка, да и рыболовных шнурков на все двести метров!

— Тогда спалим у немцев сено на учебном плацу!

Длиннющие скирды давно стоят у них за клозетом вдоль дороги.

Идея захватила и нас.

Андрей коротко излагает свой план — к концу шнура вяжем мешочек пороха и камень. Он кидает его через забор под стог и поджигает другой конец. Дальше все идет уже без нашей помощи.

В самом деле можно! Часовых близко нет, дорога проходит рядом, полминуты вполне хватит, чтобы перебежать ее и скрыться в огородах соседей. А там мы уже дома: Рей — налево, мы — направо.

Пока фрицы придут в себя, мы уже мирно будем сидеть на «Антилопе».

Еще раз пересмотрели и просчитали все — вылазка вполне безопасная, а главное, как говорит Коля, «с большим эффектом».

Тут же было найдено и подходящее название: операция «Фейерверк»!

Больному Николаю сообщать пока ничего не будем. Сделаем, тогда похвалимся. Сроки наметим в ближайшие дни, как только изготовим шнур.

 

24-е декабря.

Завтра у немцев великий праздник — Рождество. Об этом объявил с утра наш Дрын Дрыныч, а после первого урока распустил свою школу на каникулы.

Спасибо, дедуля! Времени страшно не хватает.

К торжеству подготовились и мы — повеселим фрицев бесплатным фейерверком!

Чуть ли не полдня морозили пальцы на чердаке. Насаживая на бечевку каждую макаронину. Зато получили крепкое двадцатиметровое лассо. И все остальное сделали, как просил Андрюша — мешочек с порохом, и камень в сетке на дальнем конце.

От помощников Андрей отказался: «Закину и подожгу сам. И через дорогу топоту меньше будет!»

Доводы справедливые. Пришлось согласиться.

В новом учбате время ужина осталось прежним, как и при Вилли — в шесть часов. К нему и приурочили мы потешные огни.

Далеко до шести все четверо сидели за мохнатым плетешком в палисаднике Деда Здора. Вокруг ни единой души. Злого Серка – нарушителя покоя – немцы застрелили еще в августе. Время от времени, тишину нарушал стук сапожного молотка. Старик честно зарабатывал свой хлеб.

Напротив, по ту сторону улицы, темнели стога сена, а левее, на фоне белой стены ремесла, хорошо были видны три полевые кухни. В темноте вечера мерцали огоньки их топок. Вокруг котлов хлопотали повара и помощники.

В колокол тут не бьют. На абендэсен солдаты выходят строем по команде. Ждать пришлось долго. Праздничный ужин по неизвестной нам причине явно запаздывал.

Наконец из трех дверей, в разных частях здания повалила солдатня, громыхая ботинками и котелками.

Молодежь загудела и завела шумный разговор. До нас долетали отдельные фразы о подарках из далекого Фатерланда, о добром ужине и особенно о тройной порции праздничного шнапса.

- Будет вам к празднику еще и белка со свистком! – шепчет Андрюша. Он заметно волнуется, наблюдая, как быстро уменьшаются хвосты очередей.

Вот и последняя десятка получила свою еду и кофе. Они, тоже торопясь, удались в казармы.

- Подождем еще немного, пока хватят по второй, - предложил Вит. Прошло с десяток минут. Оставили кухни, и ушли на общий праздник повара. Вот теперь можно! Наш друг легко перевалил через плетень. Фэд подал ему свернутый кольцом шнурок. Андрюша, пригибаясь, быстро перебежал дорогу и швырнул лассо. Задребезжала веревка с порохом. Потом сверкнула зажигалка, и огонек полетел к забору, а Рей помчался в нашу сторону.

Сено загорелось сразу, а мы, пригибаясь, по садам и огородам, пустились в кривой переулок, что выходил на грейдер Кубани. А там, через дорогу, и мы на спасительной Антилопе.

Чердак встретил нас тишиной и застоявшимся холодом. Негромко ухали под ногами доски. Все припали к щелям в дранке и с радостью наблюдали, как дымится и ширится зарево за нашим домом.

- Горят, горят фрицы! – тихо прошептал Андрюша. И всем остальным казалось тоже самое! Но видение было обманчивым, а радость очень короткая.

Еще на дороге, когда ее перебегали, учуяли мы, как всполошились немцы. Как шумели и топали по тревоге солдаты, отрываясь от праздничного стола. Наверно пламя заметили сразу. Сейчас со двора учебного батальона доносился шум и гул, громкий говор и отдельные команды. Слышался перезвон пустых и глухой стук полных ведер. Видно их передавали от колодца до самого сена, вдоль шеренги.

Пожар явно тушили. Быстро угасал огнь, на наших глазах меркли всполохи на небе. Нам оставалось только ждать конца и мерзнуть на голых досках.

Надвигалась расплата. Уже бежали в ближайшие улицы и переулки группы солдат. Начиналась очередная проческа.

Несколько человек влетело в наш двор. Часть из них бросилась к дому и начала колотить прикладами и сапогами двери квартир, а двое направились прямо к сараю. Сейчас будут здесь!

Мы успели свалиться за ящики и пустые ульи. Заскрипела дверь крайнего Надиного отсека давно не знавшего запора.

Под нами были немцы. Побежали лучи карманных фонарей по полу, стенам, потолку. Свет, пробиваясь сквозь щели досок, чертил на внутренней дранке кривые фигуры. Стало не по себе. Мы замерли.

Но сарай оказался пустой. Пыль и хлам на полу, да сломанный фанерный ящик в углу солдат не интересовали. Один сказал: «Нихтс унд нихтс!» Второй добавил: «Комм гераус!» Они двинулись на выход.

Средняя дверь – Марчихинская – она тоже без замка, и фрицы легко ее открыли. Там, в левом верхнем углу лаз к нам на чердак! Хорошо, что Фэд успел прикрыть его доской.

   И опять лучи фонарей, и снова пустой отсек – мусор на полу, рваная обувь, колченогий стол у стены, да кучка дров с курным углем за доскою.

- Унд гераус нихтс! – прохрипел один и направил фонарик к верху. И тут потолок подшитый досками мирно глядел солдатам в глаза. Может, потому один со злости ткнул в него штыком. Доски ахнули, из щелей посыпался чердачный мусор и пыль. Видно попало и в глаза солдату. Он грубо буркнул что-то и выдернул штык.

Оба вышли и направили к последней двери – самой крепкой с тяжелым кузнечным запором.

Но открыть ее немцам не удалось. Хотя ржавый трехфунтовый замок, что остался жильцам еще от царского режима, висел больше для декорации.

Хозяин дома, покидая родину, не оставил ключа. И первые квартиранты звать кузнецов не стали – они просто отвинтили одну гайку на запоре. Болт теперь легко вынимался пальцами, петля поворачивалась, и дверь свободно открывалась вместе с тяжелой арматурой. Квартиранты менялись, но быстро привыкали к хитрости и новых замков не ставили. Смирились с ней и мы, вселившись сюда жарким летом грозного сорок первого.

Под фонарем эту заморочку солдаты не раскусили, а принялись работать сапогами и прикладами. Замочек покачался и несколько раз громыхнул по дубовой двери. В сарае проснулась наша коза и тут же подала свой тонкий голос. Кажется, он и был нашил добрым спасением.

- О, дорт ист айне цингер! – изрек первый.

- Я, я! – добавил второй, - Давай лучше оставим этот сарай вместе с козой и ржавым замком. И солдаты, ковырнув еще раз запор прикладами, решили осмотр сарая прекратить. Они медленно потопали к дому.

А там уже кончалась проверка. Из последней, Надиной квартиры, по ступенькам, стуча сапогами, вываливалась солдатня. Кто-то громко крикнул: «Аллес шнель! Комен, комен!» И двое «наших» тут же прибавили шагу.

Соединившись, наряд направился во двор к Семеновым.

Мы вздохнули. Кажется, пронесло и в этот раз.

Уже погасло зарево за учбатом, а мы все сидели на чердаке, переживая неудачный поджег и, радуясь быстрому уходу немцев.

Вниз спустились нескоро. Андрюшу проводили через дорогу, Фэд перемахнул по перелазу к себе во двор, а мы с Виталием подошли к нашему окошку.

На стук открыла мама: «Где вас носит до сих пор? Только что от нас ушли немцы с проверкой!»

Мы мамочка тихонько сидели на чердаке.

- Доберутся скоро фрицы и туда! – сказал отец. – Прихлопнут вас и там когда-то, хлопчики. Давно говорил – пора кончать с этой Антилопой! А подумав добавил: - Да может это было и к лучшему на сегодня, злые они сейчас как собаки.

- Видно что-то случилось у них.

- Да, был небольшой пожар, кажется, потушили, - вставил я.

- Пусть Виталий остается спать у нас, - посоветовал отец.

Мать при свете коптилки постелила на моей кровати. Улеглись «вальтом».

Долго не давали уснуть подвыпившие немцы. После пожара, отдохнув на воздухе,  солдаты видно не раз получали добавочные порции шнапса. Вскоре началось всеобщее веселье и песни. Среди незнакомых немецких, услышали и наш русский, родной напев:           Вольга! Вольга! Муттер Вольга!

Вольга! Вольга! Руссиш флюс!

Ревели казармы, смешивая в общую кучу языки и мелодии, позабыв, что в ледяных полях под Сталинградом без еды и питья замерзают в эту ночь их соотечественники.

Перед двенадцатью на улицу высыпал весь учебный батальон. Теперь фейерверк продолжали сами фрицы. По всему городу началась пальба из винтовок, автоматов и ракетниц. Небо высвечивали хвосты разноцветных ракет. Торжества закончились далеко за полночь.

Усиленные наряды патрулировали улицы. Их топот был слышен до утра.

26-е декабря.

Виталий проснулся рано и отправился домой до рассвета. Я проводил его на крыльце. Утро выдалось хмурое и холодное. Сверху сыпал мелкий снежок.

Идти дальше мне было заказано – вчера вечером обувка моя совсем развалилась. Отец, оглядев, сказал невесело: «Тут и тачать уже не к чему! Придется былые ботиночки выбросить».

Выручила матушка: «Вон в Марчихинском ящике возьми ботинки Эдика от коньков и носи». В самом деле! Как я забыл. Ведь он, уходя на фронт, завещал мне все это. Вначале достал коньки – чудесные дутыши! Потом ботиночки. Правда, одна подметка просит каши. Но отец, поглядев, сказал: «Это быстро подчиним!» Он помог советом и сапожным инструментом, и я до завтрака пригвоздил подошву деревянными гвоздями. Однако последний десяток березовых шпилек папа вбил сам: «Так оно будет крепче!»

Я тут же примерил новую обувку: «Отличная зимняя пара!» Правда, испытать вместе с коньками во дворе на замерзшей луже отец не разрешил: «Лучше посиди сегодня дома!» Так и пришлось целый день нудиться в квартире и ныть от безделья.

Только вечером отпустили к Фэду.

Это теперь наш выход на Антилопу!

Там уже ждали Фэд с Виталием. Чуть позже пришел и Андрюша. Он очень сокрушался вчерашней неудаче, жалел, что шнурок попал в малый стог, что немцы быстро огонь затушили. Во всем поддакивали и мы, но в конце порешили, хорошо, что сами остались живы.

Впервые после болезни худой и бледный появился Коля. О пожаре он знает – сам из окна видел, как горели фрицы.

Пришлось рассказать о неудачном поджоге.

Николай рассвирепел. Начал ругаться и даже обещал нас поколотить.

- Я ж просил без меня ничего не делать! Как можно было поджигать сено во дворе, где стоит батальон солдат! Да плюс колодезь рядом. Это хорошо, что сами живые остались.

И подумав, добавил: «Отныне беру командование на  себя. И запрещаю самостоятельные вылазки! Все будем делать вместе!»

- Наконец-то, такое решение мы давно ждали, Коля! – высказал я общую мысль. Николай продолжал дальше: «Теперь самое время приняться за мост».

И он изложил свой план:

- Весь добытый тол складываем в один мешок, со всех сторон обложим его дополнительными зарядами, и вешаем под мост, поближе к середине.

- На посту там румыны, народ, как известно ненадежный даже в охране. А если вылазку сделаем под Новый год, то все они будут явно «на взводе». К мосту думаю, по дерезе доберемся без затруднений. Беспокоит другое – как поджечь порох. Ваш «макаронный шнурок» тут вряд ли поможет, слишком большая длина и огонь где-то обязательно оборвется. Я предлагаю обычным шнурком выдернуть чеку из запала гранаты. Способ самый надежный.

 Такой примитив нам не подходил – не успеем добежать до Виталия, здесь в дерезе и постреляют.

- Есть, Коля, другой способ, - сказал я, – Пока ты болел, мы тут разработали, изготовили  и даже успели испытать электрочасовое устройство. И тут же показали его в действии. Скажем, взрыв намечен на девять часов вечера. Заводим часы на это время. Тонкую спираль из никелина, соединенную через контакты с батареей, задвигаем в трубочку пороха. Поворачиваем второй выключатель и ждем. Минуты через три (их столько осталось до девяти) будильник зазвонит. Заводная ручка начнет раскручиваться в обратную сторону и замкнет контакты. Спираль накалится – остается взорваться пороху!

Едва я успел пересказать все, как часы звякнули и толстая макаронина, длиной с карандаш, вспыхнула на жестянке.

- Вот это фокус! Ну, братцы Эдисоны, вы меня покорили! Однако докажите надежность!

Опыт пришлось повторить трижды. Все три взрыва обошлись без единого провала. Николай убедился, наконец, в безотказности устройства. Оно было принято на вооружение единогласно.

- И так, операцию «Громкий шорох», (название предложили Коля) наметили на 31 декабря на двенадцать часов ночи. Выход к мосту и доставка «мины» - от Виталия. Начало же не позже девяти вечера. Участие принимает вся пятерка. Надо торопиться! –сказал Наш  друг. Скоро, скоро им мало и двух мостов – вот, вот начнется великое отступление фашистов.

 

31-е Декабря 1942 года.

Накануне все шло хорошо и ладно. В сарайчике у Виталия сложили аккуратно груз в один мешок. Туда же поставили и крепкую коробку-пенал с аккумулятором и будильником.

Сквозь дыру в мешковине просунули провода к школьному выключателю и проволокой прикрутили его снаружи.

Несколько раз испытали — работает безупречно. Тогда вспороли один мешочек с порохом и осторожно задвинули в него спираль-запальник.

Вит отыскал и положил рядом кусок бечевки для завязки и длинный, из толстой проволоки, крючок. Он остался от добрых довоенных времен, когда, катаясь на коньках, цеплялись за грузовики, чтобы выбраться на гору. Теперь этим крюком зацепим за мост нашу мину. Да и нести эти двадцать с лишним кило будет удобней на палке.

На всякий случай Виталий навесил на дверь замок и ключ положил в карман.

Можно было спокойно отправляться на обед.

Вечером к назначенному времени собралась без опоздания вся пятерка. Провели последний осмотр под лучом фонарика.

Я завел будильник и поставил бой на двенадцать. Виталия попросил посмотреть еще раз, для верности.

Он глянул на стрелку, ощупал заводные ручки и рычажок звонка.

Ничто не вызывало сомнений — все сделано правильно.

Коля сверил время. Разницу в несколько минут исправлять не стали — к часам лезть больше не надо.

Андрей двойным рыбацким узлом крепко завязал набитый мешок.

Все были готовы к выходу.

Виталий с Фэдом провели ближнюю разведку: «У мельницы и за малой Кубанью — никого».

Кругом спокойно, можно двигать!

Протоку перешли по узкому мосточку перед замерзшим мельничным колесом. Сразу, через кустарники и полянки, направились на юг, в сторону моста.

Двое шли впереди в дозоре, следом еще двое тащили на палке боевой груз, шагах в десяти замыкал шествие Николай с «пушкой» за поясом.

Занесенные снегом прогалины, что попадались на пути, обходили стороной, чтоб не оставлять следов.

Вскоре кустарник поредел и открылся  голый участок, кое-где поросший бурьяном. Мы вышли к старому мосту через среднюю Кубань. Он невелик и может поэтому его никто не охранял. А чуть поодаль, уходя к высокому левому берегу главного русла, уже маячили темные фермы двух больших мостов. Мы были почти у цели.

Тут послышался гул моторов со стороны Псыжа. Кого-то несет нелегкая! Коля подал команду: «Всем под мост! Переждем и осмотримся». У берега тихонько спустились на лед, он уже крепкий - держит нас вместе с мешочком, хотя на середине протоки ещё шумит ледяная шуга.  

Быстро промчались две машины, фары заглушены маскировкой. Впереди лимузин, а сзади грузовая машина с орущими поросятами в кузове. Наверное из ближних русских сел. Живая закуска явно запаздывала к праздничному ужину.

Еще несколько минут молча поджидали запоздавших, но их больше не оказалось. Кругом стояла полная тишина. Слышался только глухой шорох льда в Кубани. Пора двигать дальше!

Только успели выбраться, как услышали звуки аккордеона. Кто-то бойко заиграл плясовую в нашей бывшей караулке. Веселая мелодия лихо неслась вдоль Кубани с гиканьем и звонкими ударами по дну солдатского котелка.

 Румыны были верны вековым привычкам: «Праздник – прежде всего» караул торопился проводить уходящий год. Да и нам, громкая музыка сейчас не помешает!

Вдруг, с главного моста долетел до нас топот. Он все больше подстраивался под плясовую, пока не перешел барабанную дробь о доски настила. Ножки часового видно донимал новогодний «Дед Мороз».

Но самое страшное было впереди. Когда стук каблуков утих, раздался громкий лай. Откуда собака? Мы такого не ждали! Еще позавчера, под вечер, Виталий с братцем собирали дрова в лесочке, у моста и кроме часового с карабином, никого вокруг не было.

- Дело туба! – в сердцах, сказал Николай. Тут румыны с бездомным псом, нас переиграли. План придется менять. Он промолчал и четко добавил: «Груз домой не понесем. Рвать придется то, что ближе. Прицепите мешок под третий пролет этого моста. Так и порешили.

Новая плясовая понеслась из вагончика и в такт ей застучали толстые солдатские подметки. Ну, сходи, погрейся! Пропусти с друзьями стаканчик! – шепотом упрашивал его Вит.

И чудо, наконец свершилось. Стук умолк, зажигалка высветила высокую румынскую шапку, затлелась сигарета. Часовой зацепил собаку за перила и двинулся на восточную сторону.

Мы бегом кинулись вниз. Николай с Андреем остались в охранении. Наши ноги скользят по льду. Осторожно первую и вторую опору. Третий наш, нащупываю и поворачиваю рычажок плоского выключателя, прикладываю ухо к мешку, вроде тикает марчихинский будильник. А может, слышу, как с той же частотой колотится мое сердце.    

  Крюк короткий, до поперечины опоры не достает. Фед становится лицом к свае, крепко обнимает её руками, Виталий взбирается ему на плечи, я подаю проволоку и помогаю поднять мешок. У Вита несколько холостых движений – промахов. Наконец, зацепилось! Груз повис в воздухе рядом со сваей.

Быстро отходим с друзьями вдоль дамбы. Скользим по гладкому льду, кое-где приседая на корточки. Эх, коньки бы сюда! Через минуту мы поднимались в лесочек. Здесь можно перевести дух и отдышаться.

Только сейчас открылась дверка вагончика. Два солдата не торопясь, спустились по трапу и, продолжая напевать, что-то весёлое, двинулись мосту.

- Через час запляшете румыны и под нашу музыку!- тихо сказал им вдогонку Николай. И мы тронулись в обратный путь.

У калитки, или что-то на неё похожее, удалось упросить Виталия остаться дома, ему очень хотелось идти с нами.

- Нужен хоть один очевидец! – убеждал Коля. Поглядишь со двора как полыхнет и полетят в воздух остатки старого моста. Кажется, уговорили.

Когда поднялись в гору, попрощавшись, нырнул в свой короткий переулок Андрюша: «Пойду и я! Мама сама дома. Волнуется!».

На «Антилопу» поднялись втроем. Засветили лампешку, зажгли керосину. В палатке сразу потеплело.

Коля глянул на часы - до Нового года оставалось сорок минут.

Время неполного урока показалось нам вечностью. Хотя немцы сразу принялись развлекать нас беспорядочной стрельбой и ракетами.

Красные и зеленые их хвосты носились по небу в разных направлениях, а осветительные медленно опускались на парашютах, превращая новогоднюю ночь в настоящий день.

Наконец, в наушниках перезвон курантов. С нетерпением ждем. Сейчас… Вот-вот… Громыхнет!

Но взрыва нет. Да, конечно, наши часы немного отстают. Надо чуть-чуть подождать.

Проходят минута за минутой, а взрыва все равно нет! Только слышно как палят фрицы, встречая свой погибельный 43-й год!

Мы еще на что-то надеемся, вопросительно смотрим друг на друга, молча переживаем, но терпение на исходе. Николай не находит себе места.

Взрыва так и не дождались.

То ли нарушились контакты, когда несли мешок на палке, то ли застыл на морозе будильник. Третьей причины, чтобы оправдать тишину у моста, не было.

Колю прорвало. Он разразился потоком ругани и поносил нас на чем свет стоит: «Безмозглые карабацкие ишаки! Балбесы и слюнтяи! Бекешевские раз…! Сопливые мальчишки! Как я мог согласиться на ваш дурацкий способ? Что было проще, чем дернуть за бечевку! Там и шнурка-то надо не более сотни метров, и мост давно был бы в воздухе! Так глупо потерять неповторимую возможность!»

Упреки и обвинения неслись в наш адрес непрерывным потоком. Мы выслушали их молча, ибо сказать что-нибудь в свое оправдание не могли. Николай прав.

— Ноги моей больше у вас не будет! — разгневанный, он покинул «Антилопу». Расстроенные, побитые, побрели мы с Фэдом по домам.

До самого утра не смыкали глаз. Все ждали: «А может быть свершится чудо — прогремит взрыв!» Но на этот раз в проигрыше остались мы.

А над Черкесском уже занимался в первых порывах дюжий ветерок-ветрило. Он гнал и нес с востока на Кубань массу снега. На дорогах и тропинках поднимал тучи родного пашинского песочка с мелкой галькой и, наверно, заметал у моста наши недавние следы[32].

Мост взрыва не избежал. Но сделали это сами отступающие немцы. Они оставили на правом берегу много оружия, автомашин и бронетранспортеров, повозок с ездовыми в пилотках и эрзац-валенках, немало своей пехоты  и еще больше бегущих на запад румын.

На восточном берегу, под немецкими пулями, оказалась и большая часть трофейного рогатого гурта, не успевшего до взрыва перейти речку. В снежную бурю фрицы приняли тихо идущих быков и коров за красную пехоту.

Это кладбище вдоль Кубани сохранялось больше недели. Когда утихла пурга и засветило январское солнце, замерзших животных разрубили топорами жители ближайших улиц и, конечно, с благодарностью съели.

 

6-е января.

Наконец-то погнали фашистов с Кавказа!

Уже двинулись на запад обозы и тяжелая техника. Бегут тыловики и полицаи. Среди отступающих много гражданских дрожек и бричек с семьями и домашним скарбом.

Зашевелился и Фэдов сосед Сивоконь — хозяин ресторана. Вчера утром вместе с сыновьями на двух пароконных телегах и в своем мягком фаэтоне рванул за Кубань.

Через час во двор к Семеновым влетела военная повозка. Трое фрицев кинулись к копешке сена, что осталась для Ланки, и начал его кидать в кузов.

Федин отец пытался упросить солдат оставить хоть немного. Бешеный фельдфебель заорал на него, расстегнул кобуру и полез за парабеллумом.

Яков Федорович еле успел шмыгнуть за угол коровьего сарайчика. Под пулю попал небольшой черный Жучок, что лаял на цепи у своей будки.

Хорошо, что живым остался сам хозяин. Жучка со всеми собачьими почестями мы похоронили на огороде.

В немецкой школе я больше не появлялся. Как-то встретил знакомого мальчишку, говорит, что туда уже никто не ходит. Исчез и сам учитель.

Вечером собрались в палатке. Виталий сочно рассказывал, как драпают фрицы, как его чуть не убил из винтовки румын за то, что не хотел отдавать ему свои перчатки. Как с шумом и руганью забивают до отказа мосты через малую и большую Кубань. Нам снова, в какой раз, приходится жалеть, что большой мост не взлетел на воздух. Николай до сих пор зол на нас и после Нового года здесь еще не появлялся.

Мы с Фэдом тоже наблюдали, как из всех улиц вливалось в Техническую и двигалось под гору к Кубани месиво из машин, повозок, лошадей, ослов и мулов. Все это грохотало днем и ночью мимо наших окон. Бежите, сволочи? Ну-ну!

Поздно вечером слушали сводку: Сегодня, в течение 6-го января, наши войска в районе среднего Дона и юго-западнее Сталинграда, на Центральном фронте и на Северном Кавказе вели наступательные бои. Наши войска овладели городами и железнодорожной станцией — Нальчик, Прохладный!..»

Да это же, братцы, уже совсем рядом!

Тут во дворе что-то загрохотало. Кажется, въехала повозка. Выключили радио, погасили свет.

Громкий стук в доски веранды. Наверное, били прикладами. Вышла матушка: «Что хочет пан солдат?»

— Сино, солема надо!

— Да нет у нас сена, пан.

В это время услышала голос хозяйки и подала из сарая свой наша коза: «Ме-ке-ке!»

Фрицы кинулись туда, начали сбивать замок.

Мать подошла и сама открыла дверь. Немцы влетели в сарай, светят фонарем.

О, дас ист ейне Циеге! Вир гатте глюк! (О, тут коза! Нам повезло!)

Внизу началась возня. Слышно, как бьется и блеет коза. Ее, наверное, опутывают собственной веревкой.

Сена там немного, только то, что положили на ночь для корма.

Один солдат карманным фонариком светит вверх, на доски потолка. Стучит о них прикладом и кричит матери: «Тут сино, тут сино!» Глухой стук говорит о том, что там что-то лежит, через щели кое-где свисали пучки сена.

Ответ матери заглушил громкий окрик со двора: «Верляссе алесс, вир аусфарен!» (Бросайте все, мы выезжаем!)

Было слышно, как последний выгребает сено из кормушки и догоняет тех, которые потянули козу.

Вскоре загромыхали колеса уже со двора.

Мать вошла в козий закуток, всхлипывая, и тихо позвала: «Рафик, вы здесь? Сейчас же спускайтесь вниз!»

Через минуту втроем, разбросав по углам детали приемника, спустились в сарай.

Сквозь слезы она просит нас оставить «Антилопу» на это страшное время, когда немцы способны на все, больше не собираться и не слушать радио. Слезной просьбе матери пришлось уступить. Все эти дни смирно сидели по домам, не зная, когда встретимся снова.

 

12-е января.

Длинной и тяжкой была эта неделя. Но наши родители довольны — сыновья дома.

Правда, мы с Фэдом забегали друг к другу иногда, перебираясь под ветром через перелаз. Все собирались заглянуть на «Антилопу» и хоть немного навести порядок.

Я сказа отцу, что нам обязательно надо побывать на чердаке, ведь там все осталось на виду — палатка с керосинкой, батареи к радиоприемнику.

Он не стал возражать, но попросил: «Хлопчики, перед тем как все ломать, послушайте радио в последний раз, где там наши?»

Поднялись вдвоем. На «Антилопе» сквозь щели выл и свистел холодный ветер со снегом. Еле-еле светила трехвольтовка. Конечно, подсел и сдал на морозе аккумулятор. Подключили оставшуюся в запасе банку. Света чуть-чуть прибавилось.

С трудом и очень тихо заговорил приемник, но успели принять радостную новость: оказывается, наши части уже освободили Пятигорск, Кисловодск, Есентуки! Вот-вот свободен будет и наш Черкесск!..

Еще несколько слов в телефонах, и приемник умолк, батареи выдохлись. Несмотря на это и на собачий холод в палатке, настроение у нас бодрое и радостное. Хотя ясно, что задерживаться здесь нет смысла.

На исходе все виды энергии — в керосинке догорают последние капли бензина, на глазах кончается запас электричества. Лампешка светит все хуже. Ее пора выключать.

Зажгли плошку Вилли. Вспомнился наш добрый немецкий друг.

Где он сейчас? Может, в снежных степях под Сталинградом голодает и мерзнет со своим батальоном? И даже хорошо знакомый повар Франц вряд ли ему сейчас поможет.

И нам здесь делать больше нечего. Как ни жаль, а придется все рушить.

Разобрали на части приемник, чтоб унести и спрятать. Спустили в сарай ненужную пустую керосинку. На полу и в закоулках подобрали все бумажки до листочка и вместе с замерзшими остатками немецких батарей бросили в глубокую яму уборной.

Автомобильный аккумулятор утянули к школьным приборам, он еще пригодится. Загасили плошку и уже в темноте убрали опорные колья палатки. Брезент ухнул, осел и покрылся сверху сеном. Прощай, наша радиорубка.

 

13-е января.

Передаю рассказ Вита. После 10 января он с мамой, братом и сестрой находился в подвале соседнего дома Зеленских. Их дедушка, которому было за 60, находился в доме. Кроме его семьи в подвале прятались ближайшие соседи: Сиваков, Григоревы, Чертиновы и другие.

С улицы Набережной, на которую выходила отдушина подвала, день и ночь слышались звуки отступающих войск. Ночью 13 января послышался грохот, затем выстрелы с противоположного берега Кубани. По тому как содрогнулся стоящий над подвалом дом стало ясно, что мост взорвали и там идет бой.

Утром 13-го на улице наступило затишье. Мама Вита пошла в дом проведать деда и долго не возвращалась. Не дождавшись, он пошел узнать, почему ее нет. Только открыл входную дверь в комнату, как вдруг клацнул затвор винтовки и вместе с этим крик матери: «То мой сын!»  Мама отошла в сторону, винтовка опустилась, и Вит увидел сидящего на столе до пояса раздетого солдата, раненого в грудь. Мама помогала накладывать повязку. Второй солдат был в другой комнате, и дед помогал ему бинтовать плечо. Это были румыны. Оказывается после взрыва моста отступающие продолжали идти. Немцы с противоположного берега били по ним из пулеметов. Под эти очереди попали румыны и все те, кто пытался ночью перебраться на противоположный берег.

Оставаться в компании раненых было опасно, и мама Вита просила его вернуться в подвал.

Но не тут-то было.

Только Вит вышел из дома и завернул за угол в сторону подвала, как ему в грудь уперся ствол автомата и ему крикнули: «Руки вверх!» Перед ним стоял в телогрейке и плащ-палатке наш красноармеец.

Первый его вопрос: «Немцы в доме есть?»

- Да, есть. Два раненых румына.

Веди, показывай.

Впереди Вит, за ним красноармеец вошли в дом. Румыны не сопротивлялись. Красноармеец снял с одного сапоги и отдал взамен драные ботинки, куски шинели и телефонный провод, которым эта «обувка» крепилась у него на ногах.

Красноармеец был из числа передового отряда, которому предстояло захватить мост. Мост был взорван до их прихода. Улица Набережная вдоль Кубани была освобождена Красной Армией 13-го января 1943 года. Стрельба в центре города, на восточной и южной окраинах продолжалась.

 

16-е января.

Больше недели бушует пурга. За окнами не просто сильный ветер со снегом, а настоящий шторм. Такой погоды в городе не помнят даже старожилы. Буран срывает крыши и валит оставшиеся заборы, наметая сугробы снега.

Подгоняемые ветром, отступают немцы.

Еще тянутся тяжелые орудия, бронетранспортеры, грузовые и легковые машины всех марок. По обочинам пробиваются крепкие повозки-фуры, покрытые брезентом. Впереди сидит замотанный в тряпье, в огромных соломенных валенках, промерзший до костей ездовой.

Второй день гремят взрывы со стороны Джегуты — рвут хорошо знакомым нам толом железную дорогу.

Рассказывал сосед, что от Черкесска на Невинку немцы пустили паровоз с большими крючьями сзади. Они ломают и выворачивают за собой шпалы, корежат рельсы.

Через каждые полчаса, сменяя друг друга, в квартиру забегают группы солдат. Они тоже окоченевшие. Суют руки прямо в печку, в огонь. Греются. Наступает новая ночь.

Мать заставляют постоянно кипятить воду. Ставят на плиту свои котелки, разогревают что-то из своей еды сами.

Кому нет места там, у печки, раскладывают карманные плитки на столе и варят кофе на сухом спирте.

Один из них, худой, заросший черной щетиной, с длинной шеей, обернутой чулком, разрезал булку хлеба, намазал кусочки маслом и раздал товарищам. Остатки масла на ноже солдат аккуратно вытер о свою горбушку.

Немцы все время что-то жуют и пьют. Говорят мало.

Они совсем не похожи на тех летних, веселых фрицев, что направлялись отдыхать в наши горы. Другой у них вид и совершенно другой разговор: «Сталинград — капут! Война — капут! Гитлер — капут!» Кажется, сволочи чувствуют свою погибель!

Мы сидим в дальней комнате, натянув на себя верхнюю одежду. Вместе с нами еще соседка Надя с малой дочкой. Печь горит постоянно, но хворостом не натопишь, и наружная дверь почти не закрывается.

Из коротко брошенных фраз понял: что наши уже на восточных окраинах города. Там идет бой. Слышно, как рвутся снаряды и мины, доносятся отдельные выстрелы, автоматные и пулеметные очереди. Обмениваются музыкой наши «Катюши» с немецкими шестиствольными «Ванюшами». Им подвывает вьюга.

С каждым часом стрельба приближалась. Выстрелы слышны все ближе. Мне казалось, что палят уже на Цветковом перекрестке.

Вдруг резкий и грубый окрик со двора оторвал солдат от теплой печки. Они загремели амуницией и оружием, навешивали на спины ранцы, цепляя к ним свои котелки. Все разом вылетели на улицу.

Тот, что резал хлеб, забыл на столе разложенную буквой «Н» походную печурку. На ней стояла крышка от котелка с остатками недопитого солдатского кофе. Рядом лежал короткий охотничий нож с ручкой от рога, точно такой, как я видел осенью в радиорубке на Кубани.

Комната мгновенно опустела. Может, это были последние из немцев?

В печке догорал хворост. Я внес с веранды, где хранился запас топки на ночь, еще охапку и снова разжег огонь. Мать поставила чайник с водой.

Часы на стене пробили шесть. Ночь кончалась. Кроме маленькой Шурки, никто не сомкнул глаз.

 

17-е января.

За окнами еще темно, но бой продолжается. Гремят взрывы, ухают пушки, где-то за углом обмениваются очередями автоматчики. То бьет наш скорострельный ППШ короткими, то неторопливо, размеренно длинными бубнит фрицевский шмайсер.

Мы снова ушли в дальнюю комнату.

Вскоре скрипнули ступени, кто-то поднимается на крыльцо. Может, солдаты вспомнили о забытых вещах или решила погреться новая партия?

Но в квартиру вошли трое в занесенных снегом полушубках.

В свете коптилки по стволам автоматов и шапкам-ушанкам я понял, что это уже настоящие наши!

— Чи е хто в хати — спрашивает хриплый замороженный голос.

— Е, е! Ось мы тут! — опередила мать всех, отвечая на родном украинском. Мы вышли в кухню.

— Драстуйтэ! А нимци давно тут булы?

Рассказали, что всего десять минут назад бежала от нас последняя семерка немецких солдат. Так спешили, что бросили на столе кое-какие вещи.

— Ну их мы догоним и все сполна отдадим! — смеясь, говорит крепкий широкоплечий красноармеец. Он осматривает оставленное.

— Тебе, Муса, как сыну гор — добрый ножик, а Мыкола хай берет карманную плитку с запасом горючего, гляди, где на привале чайку попьем!

А чай уже кипел, мать быстро разлила кипяток в большие чашки, добавила заварку из душистых трав, поставила блюдце с сухими фруктами: «Сахару, извините, давно нет».

Промерзшие бойцы с удовольствием грелись чаем, а я рассказывал, что еще позавчера немцы вырыли большой блиндаж в огороде у соседей, рядом с дорогой на мост. Там у них ручной пулемет. Устроили крышу и даже печку из водосточной трубы, которую стянули в нашем доме.

— Спасибо, хлопец, найдем и этих, с трубою вместе, — покидая нас пообещали разведчики. Отец угостил их пахучей махоркой и каждому насыпал по жмене в солдатский кисет. Последняя благодарность, и первые освободители, попрощавшись, ушли в мутную мглу снега и ветра.

На дворе занимался новый день, которому суждено было стать Днем освобождения Черкесска.

Еще несколько часов гремели взрывы и слышалась стрельба в разных местах города, но бой уже стихал и перемещался на запад.

Досталось и тем немцам, что стреляли из блиндажа в Федином огороде[33]. От брошенной гранаты захлебнулся пулемет и рядом полегли два солдата. Трое оставшихся бросили оружие и с поднятыми руками выбрались наверх.

К обеду город был освобожден, и только снежная буря продолжалась еще не менее суток, выметая за его пределы остатки фашистской нечисти.

 

18-е января.

Утром прибежал Николай. Я не узнал его в шинели с поясом и в шапке со звездочкой. Радостно обнялись, зла на нас он больше не держит, хотя очень жалеет о потерянной возможности. Я соглашаюсь. Мне тоже больно, что не послушались тогда его[34].

Коля решил не ждать приказа военкомата и уходит сейчас с ротой разведчиков. Уже и одели его по-военному, пришел проститься.

— Раф, я возьму пушку с собой: наган в разведке — великое дело! Его ведь все равно придется сдавать.

— Конечно, Коля, он давно твой. Думаю, что и патроны там найдутся

Через час Николай уходил в строю разведроты с карабином на ремне и вещмешком за спиною. Провожали его и мы с Фэдом.

До самого моста с Николаем шла мать, крепко держа его под руку, шли сестренки и братец. Было тяжко провожать сына второй раз на фронт. Конечно, плакали.

По дороге и вокруг, на обочинах шоссе, в поперечных улицах и переулках — следы недавнего боя. Подбитая и рядом совершенно целая техника — пушки, бронетранспортеры, автомашины всех марок, мотоциклы. В кюветах перевернутые повозки, зарядные ящики, полевые кухни. Трупы лошадей с откинутыми в сторону копытами, много и солдат, лежащих в самых разных позах. Чаще румыны, но уже без своих бараньих шапок и без сапог.

Первый раз мне стало жутко. Вот оно, ужасное лицо войны.

Подходили к Кубани. Саперы уже успели навести переправу по льду из бревен и досок. По ним уходили на запад наши войска.

Нас дальше не пустили, попрощались родные, успели обняться и мы.

Николай все время махал нам рукой, а когда рота на той стороне скрывалась за поворотом, он высоко поднял на карабине шапку.

Живым вернуться тебе, Коля: с фронта![35]

 

20-е января

На стенах и заборах в городе появился приказ полевого военкома о призыве в армию.

Призывной список заканчивается моим годом рождения. Завтра с Андреем решили идти в военкомат. Хотя красноармейцы, что вторую ночь спят у нас, торопиться не советуют: «Побудь лишний день дома, парень. Еще успеешь хлебнуть солдатской каши!»

— Нет, надо идти! С товарищем мы уже договорились.

 

24-е января.

Андрей попал в команду № 8, я в девятую. Проводили его с друзьями сегодня после обеда.

В нашей колонне, которую отправляют завтра, встретил много знакомых ребят из других школ, даже из нашего класса. Увидел тут и Юру Шевцова, и Саню Кучерова, и Колю Тарасенко — «Новую жизнь». А Николай Даниленко идет с новым другом — своим квартирантом Алешей[36].

 

Но главное, что вместе с нами и наше школьное начальство — директор Лонгин Леонтьевич Барсуков и завуч Алексей Яковлевич Дмитриев.

 

25-е января.

Пришел и мой черед. Втроем последний раз поднялись попрощаться с «Антилопой». Друзей попросил помочь отцу возвратить все, что смогли сберечь. Виталий с Фэдом пообещали.

Провожают родные, друзья, товарищи. По пути к военкомату (он устроился в большом угловом доме генерала Свидина, где до войны были мастерские нашей детской технической станции) зашли проститься со старенькой бабушкой Ириной, матерью тети Шуры.

В грустном молчании все присели. Она достала из сундучка маленький образок скорбящей Богоматери, подошла ко мне: «Знаю, сыночек, ты неверующий, но крещеный. Приложись перед дальней и страшной дорогой. Помни: береженного Бог бережет!»

Не вязалось это с моими убеждениями, покалывал в нагрудном кармане комсомольский билет, но бабулю обижать не стал.

В два часа пополудни из разноликой людской толпы, что собралась против Дома Советов у военкомата, военным удалось построить стоголовую стриженую команду мужского пола.

Через несколько минут она двинулась, окруженная со всех сторон родными и близкими.

Прощайте, родные, друзья! Прощай мой город! Свидимся ли еще?


 

ВСТРЕЧА С ЮHOCTЬЮ

Звонок в квартиру. Открываю дверь. На пороге стоит пожилой человек. Всматриваюсь. Да ведь это один из бывших моих любимых учеников Лапко Евграф Александрович. Невольно всплыло имя "Рафик". Но как он изменился! Седая голова, на лице следы неумолимого времени. И только блеск живых глаз, порывистость движений и подтянутость напоминали бойкого прежнего Рафика.

Разговорились. И потекла задушевная беседа. Вспомнили довоенные годы, мрачное время оккупации. На прощание Евграф Александрович подал мне объемистую папку с печатными листами бумаги. "Прочитайте на досуге и скажите свое мнение".

Рукопись сразу же увлекла меня. С необычайным волнением я читал исповедь прежних лет.

Как живые предстали передо мной картины далекого прошлого. Школа, которой я отдал 50 лет жизни, веселые ребячьи голоса. Я и сейчас хорошо помню Эдика и Олю Марчихиных, Колю Григорова, Виталия Хоменко, Федю Семенова. Многих уже нет в живых. Смертью храбрых пал Григоров, не вернулся с поля сражения Эдик, он защищал подступы к Орджоникидзе. Другие живы я сейчас. Живет в Москве В.Хоменко, полковник в отставке. Сам Е.А.Лапко вернулся в родной город и трудится на ниве народного просвещения.

И вот сейчас я читаю его записи.

Если ветеран, бывший фронтовик берется за перо, значит это подсказано сердцем, значит родилась неукротимая потребность рассказать людям о пережитом, вспомнить боевых товарищей.

Он и его товарищи начали войну с фашистами с мальчишеского возраста, когда в родной город Черкесск вступили гитлеровские головорезы из дивизии "Эдельвейс". Пусть не установили связи с подпольем, но в меру сил делали патриотическое дело. Ощутимую помочь ребята оказали школам, спасая ценные химические и физические приборы. Что представляли из себя школы после изгнания фашистов? Голые стены зданий, зияющие проемы окон кое-где заделанные кирпичем. И вот на полках появляются приборы, спа­сенные ребячьими руками. Сколько таких приборов было в 8 и 11 школах!

А в январе 1943 года, когда пришло долгожданное освобождение юные патриоты ушли с наступающими полками на запад.

Считаю все описанное правдивым. Верю, что такие ребята могли сде­лать и больше, но слишком открытым было их подполье и несовершенны методы борьбы. Рад, что участники всех этих дел были моими учениками.

 

 

Дмитриев А.Я.                                                    Отличник народного просвещения

                                                                              Ветеран труда

 

 

 

 

О мальчишках и девчонках нашей школы далеких сороковых годов

Хорошо помню ребят школы в которой училась. Одни, что постарше, всегда были на виду - участвовали в спортивных соревновании, в военных играх, руководили кружками, ходили в походы. Это - Эдик Марчихин, Володя Тихонов, Леня Семенов, Гриша Шкрябин, Миша Орлов, Коля Григоров и другие. Почти все они ушли на фронт к концу 41-го года и многие не вернулись. Остались на полях сражений пятнадцать наших школбников, среди них и Э.Марчихин, и В.Тихонов, и Г.Суворов и Я.Верк, и Н.Григоров.

Еще лучше я знала мальчишек своего 8-го класса. Особенно запомнились Рафик Лапко и Виталий Хоменко - два друга, всегда веселые и подвижные, везде и всегда поспевающие.

Они неплохо учились, любили технику, знали хорошо школьную аппаратуру, были первыми помощниками учителей в постановке опытов на уроках химии и физики и в демонстрации учебных кинофильмов. Посещали курсы и кружки ОСОАВИАХИМа, очень любили участвовали в художественной самодеятельности.

С осени 41-го двухэтажное здание нашей школы № 11 (кстати, един­ственной в городе до сих пор сохранившей свой номер) было отдано под военный госпиталь, а нас, учащихся, перевели в маленькую соседнюю школу № 7, которая находилась напротив Покровской церкви, где мы за­нимались в три смены.

Сразу же нас класс взял шефство над ранеными. Девочки помогали переносить и переводить прибывающих с фронта, дежурили вместе с мед. персоналом, помогали делать перевязки, выхаживали выздоравливающих, следили за чистотой и порядком. На наших мальчиках лежали более тяжелые мужские работы по госпиталю. Помню, что наша сандружина - А.Бабаханянц, А.Барабанова, М.Дагелау, М.Торопова и другие, отмечалась как лучшая в городе.

В нашем классе был дружный коллектив художественной самодеятель­ности и нас часто приглашали в госпитали, где мы выступали с концертами и постановками, которые проходили с большим успехом. И в этом деле наши ребята всегда были инициаторами и ведущими.

Весной и летом 42-го вся наша школа трудилась на сельхозработах в к.Оленовсхом. Там, на колхозных полях, мы выращивали и собирали урожай. Когда вечером уставшие ученики ложились отдыхать, наш друзья -Раф и Вит, терпеливо дожидались в клубном радиоузле последних извес­тий и утром сообщали нам сводки Совинформбюро о положении на фронтах.

А оно становилось все более угрожающим. К концу июля был взят Рос­тов и фашисты лавиною двинулись к предгорьям Кавказа. Настал горький час и для нашего города: вот-вот в него должны были войти гитлеровцы.

На призыв наших учителей спасти школьное имущество наш класс откликнулся в тот же день. Мы, девочки, успели к вечеру перенести из библиотеки домой учебники и художественную литературу, а наши ребята самое ценное из кабинетов химии и физики перетащили на свою "Антилопу" - так громко они называла чердак сарая во дворе дома, в котором жил Раф.

Однако еще много оборудования оставалось в школе.

Утром следующего дня в город yжe входили немецкие войска. Настали черные дни для жителей Черкесска. Это было тяжелое и страшное время.

Сразу же гестаповцами был взят и расстрелян над сосед -Константин Кишкин. Его прах покоится сейчас вместе с другими в братской могиле на площади Кирова. Но имени его на мемориальных досках почему-то нет. Я сама была на этих похоронах и видела жуткую картину, когда более со­рока изуродованных тел замученных и расстрелянных фашистами людей, были извлечены из ям на территории школы №1. Этого забыть нельзя.

В наших душах росла ненависть к палачам-оккупантам.

Очень хотелось встретиться со своими друзьями-одноклассниками. Может быть, удастся узнать что-нибудь?

Вскоре нам повезло. На квартиру моей подруги Ани Бабахьянц зашли навестить ее брата Степана Рафик, Виталий и Федя Семенов.

Говорили обо всем, что делается вокруг и, конечно о том горе, что принесла с собой немецкая оккупация, о бесчинствах и зверствах фашистов.

Ребята рассказали, что им удалось из-под носа у фрицев унести кое-что из оставшихся приборов нашей школы и многое из других школ города, что помогали им наши хлопцы - Юpa Шевцов, Коля Данилейко, Паша Кононенко, брат Ани - Степа. Он уже кое-что успел нам рассказать раньше.